Ланьлинский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлинский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним – Ланьлинский насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

Они предложили ему стул, и он расселся, горделиво задрав голову и помахивая веером.

– У меня, скромного ученика, нет других талантов, – высокопарно начал Хань Даого. – Уповая на благосклонность господ, я милостью добродетеля моего, почтенного господина Симэня, занял место приказчика, делю с хозяином прибыли из расчета три части – себе, семь – ему. Громадными суммами ворочаю. А над сколькими лавками надзирать приходится! Место, действительно, весьма солидное и почетное, не то что у других.

– Ты, брат, ведь, кажется, торгуешь только в лавке шелковой пряжи? – попытался было уточнить Бай Плут.

– Да ты, дорогой мой, не в курсе дела, – перебил его улыбающийся Хань. – Это ж только название – лавка пряжи, а у хозяина таких лавок – больших и малых – по всей округе разбросано. А все доходы и расходы через мои руки проходят. А как хозяин к моим советам прислушивается! И радости и огорчения – все вместе делим. Без меня все дело встает. Как возвращается господин из управы, за стол сам сядет и меня за компанию приглашает, а если меня нет, и есть не будет. А то на досуге к нему в кабинет идем – фруктами лакомимся, беседуем – до полуночи засиживаемся. Вот недавно день рождения его старшей супруги справляли. Так моя жена в паланкине пожаловала, подарки поднесла. Хозяйка до второй ночной стражи ее не отпускала. Одним словом, мы с хозяином как свои живем, и нисколько я его не боюсь. Меж нами не существует никаких секретов. Я б не должен вам говорить, но скажу: хозяин делится со мной даже тем, что делается в спальне. А все потому, что человек я порядочный, солидный и трепаться не буду. Я приношу хозяину высокие прибыли и избавляю от убытков, в общем, со мной бед не наживешь. А до какой степени я точен и честен в обращении с деньгами и другими ценностями! Я гроша не возьму, у меня комар носа не подточит. Меня даже приказчик Фу побаивается. Я не хвалюсь, но хозяин ценит меня как раз за эти качества.

Хань Даого вошел в самый раж, когда к нему подбежал запыхавшийся человек.

– О чем ты, брат, разговоры ведешь? – спросил он. – Я тебя и в лавке разыскивал.

Он отвел Хань Даого в сторону и сказал:

– Видишь ли, дело-то какое. Жену твою с деверем застукали и связанных в околоток повели. В суд собираются отправить. Придется тебе кое-кого подмаслить, а то неприятностей наживешь.

Хань Даого побледнел со страху и только языком прищелкнул. Потом он топнул ногой и бросился бежать.

– Брат, ты куда? – окликнул его Чжан Дотошный. – Ты ж не все рассказал.

– Некогда мне с вами сидеть, дело у меня! – подняв руку, крикнул Хань Даого и скрылся из виду.

Да,

До дна исчерпав полноводные реки,
Ты краску стыда не отмоешь вовеки.

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ШУТУН ИЗ-ЗА БЛАГОСКЛОННОСТИ ХОЗЯИНА ПОПАДАЕТ В НЕПРИЯТНОСТЬ ПИНЪАНЬ ПОДЛИВАЕТ МАСЛА В ОГОНЬ

Ты, своенравный, опьяненный властью,

Поменьше обнаруживай пристрастья.

Кто алчен, до забав распутных падок –

Устои рушит, вносит беспорядок.

Грубить – попрать достоинство чужое,

Хитрить и пить без меры – дело злое.

Коль мысль тебя волнует о грядущем,

Во всех делах будь благотворцем сущим.

Итак, подбежал Хань Даого к воротам своего дома и узнал, что его младший брат и жена, связанные, доставлены в околоток. Хань бросился в лавку на Львиную, чтобы посоветоваться с Лайбао.

– Попроси скорее дядю Ина, – посоветовал Лайбао. – Пусть он поговорит с хозяином. А стоит ему только послать правителю Ли свою визитную карточку, как любое, даже самое серьезное дело, сразу будет замято.

Хань Даого помчался к Ин Боцзюэ, но жена его выслала служанку сказать, что хозяина нет дома, и где, мол, он, неизвестно. Может, дескать, он у господина Симэня.

– Нет дома? – переспросил Хань. – А Ин Бао?

– Тоже ушел, – был ответ.

В полном отчаяньи Хань Даого побежал в квартал кривых террас.

Надобно сказать, что Ин Боцзюэ, приглашенный Хэ Лянфэном, братом хучжоуского купца Хэ Гуаньэра, пировал в гостях у Хэ Цзиньчань, жившей в четвертом переулке. Там его и нашел Хань Даого. Ин Боцзюэ вышел раскрасневшийся, из-под козырька его шапки торчала зубочистка. Хань отвесил ему земной поклон, отозвал в сторону и – так, мол, и так – рассказал о случившемся.

– Раз такое дело, придется мне самому с тобой пойти.

Ин Боцзюэ распрощался с Хэ Лянфэном, и они с Хань Даого отправились сперва к нему домой, где Ин разузнал подробности.

– Дядя, я вас об одном прошу, – говорил Хань Даого. – Пойдите к моему господину и попросите написать письмо в управу, а то их завтра, может быть, на допрос поведут, к самому господину Ли. Только бы жену мою в покое оставили. А я не забуду вашей милости, дядя, и щедро отблагодарю.

Хань отвесил Ину земной поклон и встал на колени.

– Я ль не помогу тебе, дружище! – воскликнул Ин Боцзюэ, поднимая Ханя. – Бери бумагу и пиши. И сейчас же пойдем к твоему хозяину. Я сам с ним поговорю. Да поменьше лишних слов! Так и напиши: я, мол, часто дома не бываю, а уличные лоботрясы к жене пристают, покою ей не дают. Не стерпел, мол, тогда мой брат Хань Второй и имел с ними крупный разговор, а они схватили его, избили и связали вместе с моей женой. Дальше: прошу вас, сударь, направить письмо его превосходительству господину Ли и освободить мою жену. Вот так. Уверен, он пойдет тебе навстречу и все уладит.

Хань Даого взял кисть, поспешно набросал просьбу и сунул в рукав.

Ин Боцзюэ повел его прямо к Симэнь Цину.

– Батюшка дома? – спросили они привратника Пинъаня.

– Батюшка в кабинете, в саду, – ответил тот. – Прошу вас, проходите.

Ин Боцзюэ – постоянный посетитель – был здесь как дома. Даже собака не залаяла. Они прошли задние ворота, обогнули залу, амбар, искусственную гору и очутились у садовой калитки. Повернув в сторону розария, они прошли по сосновой аллее, в конце которой и располагался состоящий из трех миниатюрных построек Зимородковый павильон, где Симэнь Цин наслаждался прохладой во время летнего зноя.

Кругом красовались шторы. В густой тени средь цветущих кустарников и зарослей бамбука, куда ни кинь взор, стояли чучела диковинных зверей и редких птиц. Пышно цвели необыкновенные травы и цветы.

В затененном кабинете убирался слуга Хуатун.

– Батюшка Ин и дядя Хань! – доложил он.

Они отдернули занавес и вошли в кабинет.

– Присаживайтесь, прошу вас! – сказал вошедшим Шутун. – Батюшка только что ушел в задние покои.

Он велел Хуатуну пригласить хозяина.

В комнате стояли полдюжины покрытых агатового цвета лаком низких юньнаньских кресел с плетеными сиденьями, украшенных золотыми гвоздями. По обеим сторонам висели четыре окаймленных белым пестрых шелковых свитка – картины знаменитых мастеров-пейзажистов. Сбоку стоял расписной столик из пестрого мрамора, ножки которого украшали резные кузнечики и стрекозы. На нем были расставлены несколько старинных бронзовых курильниц и одна золотая в форме журавля. Напротив висела таблица с надписью «Зимородковый павильон», а по бокам на полосах розовой бумаги красовались парные строки:

Под сенью ясеня приятное затишье,
У ширмы вешний аромат цветущей вишни.

Ин Боцзюэ уселся в кресло посредине комнаты, Хань Даого пододвинул стул и подсел к нему сбоку. Пока Хуатун разыскивал Симэня, Ин Боцзюэ заглянул в кабинет. Там стояла покрытая черным лаком с позолотой мраморная летняя кровать со спущенным газовым пологом. С обеих сторон от нее теснились покрытые лаком, крапленые золотом шкафы, полные писем и списков подношений. Тут грудой лежали книги, бумага, кисти и тушь. Поодаль, под затянутым газовой занавеской окном, стоял черный лаковый столик для лютни, а дальше – одинокое плетеное кресло. В книжных ящиках лежали полученные хозяином письма и визитные карточки, а также книги учета подношений Симэня к празднику осеннего урожая. Ин Боцзюэ раскрыл одну из них. В ней пестрели имена Цай Цзина, Цай Ю, Чжу Мяня, Тун Гуаня, письмоводителя Цая Четвертого, командующего Цая Пятого, а также правителей, их помощников и других высоких должностных лиц областного управления и уездной управы. В другой книге значились имена столичного воеводы Чжоу Сю, судебного надзирателя Ся Лунси, инспектора пехоты и конницы Цзинь Наньцзяна, командующего ополчением Чжана, а также двух бывших гаремных смотрителей – Лю и Сюэ. А среди подношений перечислялись куски парчи и атласа, свиные туши, вино и печенье, пузанки и прочая маринованная рыба, куры и гуси. Подношения в зависимости от их цены значились под особыми рубриками.

Но не будем больше говорить, как ждали хозяина Ин Боцзюэ и Хань Даого, а расскажем о Хуатуне.

Он пошел к Цзиньлянь.

– Сестрица, батюшка здесь? – спросил он Чуньмэй.

– Куда тебя несет, рабское твое отродье! – заругалась Чуньмэй.

– Тебя черт попутал, что ли? Ишь, влетел! Разве не знаешь, батюшка у Шестой просиживает?