Ланьлинский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлинский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним – Ланьлинский насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

Да,

Слова, как нить с иголкой – друг за друга
Цепляются. Ухватишь – мигом ругань.

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в следующий раз.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РАЗГНЕВАННЫЙ СИМЭНЬ ЦИН НАКАЗЫВАЕТ ПИНЪАНЯ ШУТУН, НАРЯДИВШИСЬ БАРЫШНЕЙ, УБЛАЖАЕТ ПОХОТЛИВЫХ НАХЛЕБНИКОВ

Уездных управ, окружных – избегай всевозможно.

Усердным, рачительным будь, поступай осторожно.

Водой запасешься – от суши спасешься и зноя.

Торговлей себе облегчай пребыванье земное.

И дети, и внуки пусть будут приучены к делу.

Цветы не сажай, а тутовник и финики – смело.

Пускай не возьмут тебя мелочи жизни в оковы.

Возжаждешь – заваривай чай на воде родниковой.

Это восьмистишие обращено к родителям, которые обязаны наставлять своих сыновей и внуков, обучать их грамоте и обрядам, дабы по-сыновнему послушны были они родителям своим, уважали старших и жили в мире-согласии с соседями своими; чтобы утвердился каждый из них в своем деле; чтобы ни в коем случае не потакали им родители. Когда распускают подростков, они сколачивают небольшие компании и втроем, впятером слоняются от безделья. Сперва их забавы – лук да стрелы, ловля птиц, потом они возьмутся мяч гонять,[510] а там и к вину да азартным играм пристрастятся, повадятся певиц-куртизанок навещать, и пойдет все вверх дном, а в конце концов – неприятности, напасти и разорение.

Вот и у этих родителей попали юнцы в суд. Если и не погубит каждый сам себя, не обречет свой род на вымирание, то пытки да ссылку пережить придется. И уйдет все нажитое в казну, и будет жизнями их распоряжаться всякий, кто сидит в суде-управе. Что проку в сыновьях таких! Такие дети отцам – одна обуза. От них лишь горе да страданья!

Так вот, с утра Симэнь прибыл в управу. Выйдя из залы, он обратился к Ся Лунси:

– За этих юнцов опять приходили ходатаи. Все просят смягчить наказание.

– И ко мне, знаете ли, обращались, – заявил Ся. – Правда, сударь, я не решался вам сказать… Раз такое дело, давайте их вызовем, дадим палок и пусть идут восвояси.

– Вы совершенно правы, сударь, – поддержал Симэнь.

Надзиратели снова заняли свои места и велели подручным вывести Чэ Даня и остальных арестованных, среди которых был и Хань Второй. Юнцы пали ниц и, страшась новых истязаний, били челом.

– Вас следовало бы строго судить, – начал Симэнь, не дожидаясь Ся Лунси, – но за вас было много ходатайств, и я пощажу вас на сей раз. А еще мне попадетесь в руки, заживо в тюрьме сгною. Ступайте!

С возгласами благодарности, не чуя под собою ног, бросились они вон из управы.

Но не будем больше говорить об этом судебном решении, а расскажем об Ин Боцзюэ.

Разыскал он Шутуна, отозвал и за разговором сунул незаметно пять лянов. Шутун спрятал серебро в рукав, но это подглядел привратник Пинъань. Шутун между тем сказал Ину, как идет дело.

– Вчера батюшке говорил, – сказал он. – Сегодня их выпустят.

– Сколько меня родные за них просили! – говорил Ин Боцзюэ. – А не изобьют их?

– Успокойтесь, батюшка! На этот раз их бить не будут, уверяю вас.

Ин Боцзюэ побежал скорее передать новость родным юнцов. К обеду все четверо вернулись домой. Каждый обнял отца или старшего брата и остальных домашних и плакал во весь голос. Родственники выложили сотню с лишним лянов, а на ногах юнцов кровоточили раны, зареклись они совать нос в чужие дела.

Да,

Себе мы беды сами накликаем,
От нетерпенья своего страдаем.

Пока Симэня не было дома, Шутун позвал Лайаня подмести кабинет и стал угощать его присланными в подарок сладостями, которые лежали на столе. Лайань, не смея их взять, отказывался.

– Вот что я тебе хочу сказать, брат, – сказал, наконец, Лайань.

– Вчера брат Пинъань вышел матушку Пятую встречать и по дороге чего только ей ни наговаривал – все про тебя ябедничал.

– Что ж он про меня болтал? – спросил Шутун.

– Говорит, будто ты взятки берешь, – начал Лайань. – Обнаглел, говорит, до того, что купил вина и закусок и понес к матушке Шестой. Целый день у нее просидел, а потом в лавке угощение устроил, а его, Пинъаня, не позвал. А еще, говорит, ты с батюшкой в кабинете чем-то занимаешься.

Не услышь такого Шутун, все шло б своим чередом, а тут крепко запомнил он про ябеду Пинъаня, но целый день молчал. На следующее утро Симэнь отправился за город в монастырь Вечного блаженства, где устраивали проводы начальника крепости Сюя, и вернулся после обеда. Только Симэнь спешился, как приказал Пинъаню:

– Кто спросит, скажи, что еще не возвращался.

Хозяин проследовал в кабинет, где Шутун помог ему снять одежды.

– Кто-нибудь приходил? – спросил Симэнь.

– Никого не было, – отвечал Шутун. – Только от командира военного поселения господина Сюя принесли два пакета крабов и десять цзиней свежей рыбы. Я принял визитную карточку, а посыльному дал два цяня. Потом от шурина У Старшего доставили шесть приглашений, просят матушек пожаловать на торжества по случаю третьего дня.[511]

Надобно сказать, что, когда У Шуньчэнь, сын шурина У Старшего, женился на Чжэн Третьей, племяннице жены богача Цяо, Симэнь послал в подарок чаю. И вот в ответ они и пригласили хозяек.

Симэнь направился к Юэнян, и та показала ему приглашения.

– Вам завтра надо будет приодеться и пойти в гости, – сказал он.

Вернувшись в кабинет, Симэнь уселся в кресло. Шутун поспешно разжег жаровню, воскурил благовония и почтительно поднес хозяину чай. Тот взял у Шутуна из рук чашку. Слуга подошел к хозяину совсем близко и встал у края стола. Немного погодя Симэнь подал знак губами, чтобы Шутун запер дверь, потом заключил его в объятья, потрепал щеки и, крепко прильнув, поцеловал прямо в губы. Из уст Шутуна исходил аромат благовонных фениксовых плиток, он играл нефритовым стеблем.[512]

– Тебя никто не обижает? – спросил Симэнь.

– Я хотел вам, батюшка, кое-что сказать, – начал Шутун, – но так бы и не решился, если б вы меня не спросили.

– Говори, в чем же дело.

Шутун рассказал хозяину о Пинъане.

– В прошлый раз, когда вы позвали меня, он с Хуатуном под окном подглядывал. Я своими глазами их видел, когда вынес вам воды. Пинъань обзывает меня пакостником и поносит перед всеми.

Симэнь пришел в ярость.

– Не будь я Симэнь Цин, если не перебью ноги рабскому отродью, – ругался он.

Однако не будем больше говорить о том, что происходило в кабинете.

Как только Пинъань узнал, что Шутун снова заперся в кабинете с хозяином, он, ничего не подозревая, поспешил доложить Цзиньлянь, и та велела Чуньмэй позвать хозяина.

Только Чуньмэй повернула в сосновую аллею, как заметила игравшего с белкой Хуатуна.

– Что тебе угодно, сестрица? – спросил он. – Батюшка в кабинете.

Чуньмэй отвесила ему оплеуху. Симэнь же, заслышав шуршание юбки, бросил поспешно Шутуна, лег в постель и притворился, будто спит. Слуга взял в руку кисть и сел за стол. Чуньмэй навалилась на дверь и очутилась в кабинете. Симэнь громко захрапел.

– Заперлись, затаились – брачную ночь, что ли, справляли, а? – спросила она, обратившись к Симэню. – Матушка хочет с вами поговорить.

– Ишь, болтушка! – проворчал Симэнь, делая вид, что пробуждается ото сна. – Чего ей еще понадобилось? Ступай, дай мне размяться немножко. Я сейчас.

– Не пойдешь, с постели стащу, – настаивала на своем Чуньмэй.

Симэню ничего не оставалось, как уступить ее требованиям, и он направился к Цзиньлянь.

– Что он там делал? – спросила служанку Цзиньлянь.

– Со слугой в кабинете заперлись и затихли – будто муху ловят. Чем они там занимались? Похоже, брачную ночь справляли. Только я вошла, слуга сразу к столу – вроде пишет, а этот верзила на кровати растянулся. Еще вставать не хотел.

– Боялся, здесь его в кипящий котел бросят, а потом съедят! Негодяй бесстыжий! Где у тебя совесть? Полюбуйтесь, люди: средь бела дня со слугой запирается, грязные дела делает. Сперва у рабского отродья в вонючей заднице копается, потом на ночь к нам заявляется. Как хорошо!

– И ты веришь тому, что плетет эта болтушка?! – отпирался Симэнь. – Чем я занимался! Да я просто прилег посмотреть, как он пишет визитные карточки.

– И надо было дверь запирать? – не унималась Цзиньлянь. – Визитные карточки писать! Подумаешь, секретные бумаги! Небось, не трехногого Громовержца[513] в кабинете держишь, не двурогого слона, что от глаз людских скрывать надобно! Завтра вон супруга У Старшего угощение устраивает, нам шестерым приглашения прислала. Так что без разговоров ты обязан найти мне подарок – с пустыми руками не пойдешь. А не дашь, у любовника попрошу. Старшая подносит платье и пять цяней серебром, остальные – кто шпильку, кто цветы для прически, только у меня нет ничего. Никуда я не пойду.

– Да вон возьми в шкафу кусок красной кисеи – вот тебе и подарок, – посоветовал Симэнь.

– Придумал тоже! Кусок кисеи! Курам на смех! Нет уж, я дома останусь.