Александр Генис - Дзен футбола

• Название: Дзен футбола
• Автор: Александр Генис
• Жанр: Книги

---

За одной (она была надета на пышную, как Екатерина Вторая, старуху) я ходил весь вечер. Роскошное манто ныряло в извилистые проходы, сбивая с толку лишь для того, чтобы призывно показаться на близком мостике. Я шел по следу с нарастающим азартом, пока старуха окончательно не исчезла в казино. Только тут мне удалось остановиться: я хорошо помнил, чем заканчивается «Пиковая дама».

Старики в Венеции носят пальто гарибальди-евского покроя. По странному совпадению я сам был в таком. Полы его распускаются книзу широким пологом, скрадывающим движения и прячущим шпагу, лучше - отравленный кинжал. Сшитый по романтической моде, этот наряд растворяется в сумерках без остатка. Чтобы этого не произошло, поверх воротника повязывается пестрый шарф. Нарушая конспирацию, он придает злоумышленникам антикварный, как все здесь, характер. Поэтому каждому встречному приписываешь интеллигентную профессию: учитель пения, мастер скрипичных дел, реставратор географических карт.

Одну из них я как следует рассмотрел в Дворце дожей. К северу от моря, которое мы называем Каспийским, простиралась пустота, ненаселенная даже воображением. Карта ее называла «безжизненной Скифией». На другом краю я нашел Калифорнию. За ней расстилалась другая пустыня: «земля антропофагов».

Не пощадив ни старую, ни новую родину, венецианская география предложила мне взамен такую версию пространства, которая лишает его здравого смысла. Здесь все равно - идти вперед или назад. Куда бы ты ни шел, все равно попадешь туда, куда собирался. Тут нельзя не заблудиться, но и заблудиться нельзя. Рано или поздно окажешься, где хотел, добравшись к цели неведомыми путями. Неизбежность успеха упраздняет целеустремленность усилий. Венеция навязывает правильный образ жизни, и ты, сдаваясь в плен, выбираешь первую попавшуюся улицу, ибо все они идут в нужном тебе направлении.

Отпустив вожжи, проще смотреть по сторонам, но зимней ночью видно мало. Закупоренные ставнями дома безжизненны, как склады в воскресенье. Редкое жилье выдает желтый свет многоэтажных люстр из Мурано. Просачивающийся сквозь прозрачные стекла (в них здесь знают толк), он открывает взгляду заросшие книгами стены и низкий потолок, расчлененный балками, почерневшими за прошедшие века. Видно немного, но и этого хватает, чтобы отравить хозяина и занять его место.

Я поделился замыслом с коренной венецианкой, но она его не одобрила.

- Знаете, сколько в этом городе стоит мат рац?

Я не знал, но догадывался, что с доставкой по каналам обойдется недешево.

- В наших руинах, - заключила она, - хоро шо живется одним водопроводчикам: тут ведь всегда течет.

«

«*
ПРАВО УБЕЖИЩА
«
З

аповедник, где я прячусь от новостей во-* енного времени, расположен между дву-* мя транспортными артериями - шумной авто- I страдой, привозящей пригородных жителей на* городскую работу, и трудолюбивым Гудзоном, • тесным от бесконечных баржей, сухогрузов и I танкеров. Трудно найти в Америке более густо-* заселенное место. Ведь этот пятачок зелени -* часть того 14-миллионного Большого Нью-Йор-* ка, который так привольно раскинулся на зем- • лях трех штатов, что никто толком не знает, где I он кончается. До моста Джордж Вашингтон, со-; единяющего Манхтэттен с Америкой, отсюда I всего пять миль. Даже на велосипеде - полчаса.* Тем удивительней контраст, покоряющий • каждого, у кого есть ключ от ограды, охраняю- I щей от внешней реальности эту часть нью-йорк- • ской природы. Проволочная сетка в два челове-» ческих роста окружает кусок Америки размером: в 60 футбольных полей. Забор нужен для того,; чтобы не пускать посторонних внутрь, а своих (зверей) - наружу. Вход только для членов клуба, которым в обмен за ежегодный взнос в 40 долларов торжественно вручаются ключ и правила поведения.

Строгий, как в монастыре, устав запрещает тут делать все, чем мы обычно занимаемся, когда выбираемся на природу. Здесь нельзя есть, пить, курить, лаять, сорить, загорать, слушать музыку, читать газеты, собирать флору и приставать к фауне. Категоричность запретов сводит наше воздействие на среду до того минимума, когда от человека остается одна тень. Даже следы не отпечатываются на каменистых тропах, заботливо проложенных так, чтобы не мешать птицам гнездиться, цветам расти и зайцам переходить дорогу.

Скромность, а точнее смирение, которого требуют правила, радикально меняет наши отношения с природой. Не гордым хозяином, а робким гостем мы входим в чужой дом. Разницу чувствуем не только мы, но и они - звери. Дураков нет, во всяком случае, в заповеднике. Поняв, что к чему, сюда перебрался один Ноев ковчег животных. Только птиц - 245 видов, включая хлопотливую стаю диких индеек, выводок шумных дятлов, меланхолического аиста-холостяка и молодого белоголового орла, позволяющего фотографировать свой державный про- '. филь. В пруду живут карпы, размером с корыто,* верткие нутрии и кусачие (это порода, а не ха- \ рактер) черепахи, откладывающие мягкие яйца* (сам видел) на маленьком пляже. А в соседнем • болотце одной лунной ночью мне повезло стать I свидетелем романтической сцены - любовного; ритуала лягушек. Теперь я точно знаю, откуда* берутся головастики. Такого вам в сексшопе не I покажут.

Есть в заповеднике и хищники - одичавшие '. собаки, которым ничего не стоит перебраться; через забор. И еще - семейство осторожных • лис. Весной их, как нас и тех же лягушек, обуре- ", вает любовь, и тогда в лесу пахнет ванилью - словно в пекарне. Но чаще всего мне встречают- I ся в заповеднике олени. Многих я знаю в лицо,; но они все еще не привыкли. Ходят за мной, как приклеенные, и рассматривают. Видимо, я им; кажусь даже более интересным, чем они мне.

Конечно, в этой идиллии, как и в нашем мире, не обходится без войн. То на кости наткнешь-: ся, то на перья. Как-то я даже видел змею, поглощающую угря. Сюрреалистическое, надо сказать, зрелище: единоборство двух шлангов. Но хоть в эти схватки мы не вмешиваемся. На чужой территории нам приходится воздерживаться от давней привычки - отделять зерно от плевел, защищать добро от зла и разнимать палача с жертвой.

Этот карликовый Эдем называется «Green-brook Sanctuary». Первое слово - название ручья, игривыми зигзагами пересекающего лес, чтобы обрушиться скромным водопадом со скал, украшающих нью-джерсийский берег Гудзона. Со вторым словом - сложнее. «Sanctuary» - не просто заповедник, это - еще и «убежище», причем в том древнем, дохристианском смысле, о котором мы давно забыли, а сейчас так кстати вспомнили.

Первобытные народы отводили часть своей земли под заповедные участки, которые строго охранялись от всякого ущерба. Экологическую чистоту, за которой так свирепо следили, оправдывало присутствие духов, населявших отведенные - или захваченные ими - места. Человек сам себе ставил переделы в своем неостановимом преображении природы в культуру. Объявив определенную часть мира неприкосновенной, он назвал ее священным убежищем - от нас и для нас. Даже попавшие туда преступники оказывались в безопасности. Живущих в священной роще богов нельзя было раздражать видом кровопролития. Им не было дела до счетов, которые люди сводят друг с другом. Так, защищенную могучими табу природу не оскверняли ни корысть, ни трудолюбие, ни дрязги. Предостав- '. ленная самой себе, она жила по своим, а не нашим законам.

Именно такой - архаический - статус охра- I няет наш заповедник. Он служит убежищем не; только для зверей, но и для людей, хоть на час ". убегающих сюда от культуры, которую они же и; создали. Входя сюда, мы оказываемся по ту сторону цивилизации. И не только потому, что из: всех ее примет здесь одна избушка натуралист-; ки, следящей за не ею установленным порядком, ', но и потому, что соприкосновение с нетронутой; природой меняет строй души, омолаживая ее на несколько тысячелетий.

Уроки нечеловеческого бытия помогают склеить душу, расколотую страхом и сомнения- I ми. Природа - своего рода бомбоубежище, где; можно перевести дух в безучастной среде. Для такого терапевтического воздействия лучше всего подходит та часть природы, к которой мы не имеем отношения - не клумба, а лес, не курица, а чайка, не пляж, а болото, не прирученная, а дикая природа. Тут ее спасли от одомашнивания, • чтобы не превратить в достопримечательность.

Превращая лес и горы в объект осмотра, мы забываем, что природа - «не нашей работы», что главное ее свойство - нерукотворность. Она-то в отличие от нас была всегда. Мы для нее - случайная выходка эволюции. Может, она и не в силах исправить эту ошибку, но это еще не повод, чтобы нам об этом забывать.

Робко приходя к ней в гости, человек встречается с миром, не предназначенным для него. Оттого природа и кажется безразличной, что мы на нее не похожи. Дерево не знает, что оно - часть пейзажа. Оно живет само по себе. И эта принципиально иная жизнь дает нам материал для сравнения. Безразличие природы лечит, меняя привычный масштаб. Мир был до нас и будет после нас. Человек в нем гость, причем незваный. Безучастность природы выводит из себя. Зато нам есть, куда вернуться.