Александр Генис - Дзен футбола

• Название: Дзен футбола
• Автор: Александр Генис
• Жанр: Книги

---

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

Н

ью-Йорк - город зрелищ, точнее - город-зрелище. В отличие от других мировых столиц - Лондона, Парижа, Петербурга - он, как бы мы ни любили О. Генри, не подается литературному освоению. Даже Бродский признавал этот обидный для читателя факт.

«Нью-Йорк, - говорил поэт, - мог бы описать только супермен, если бы он решил сочинять стихи».

Пока этого не произошло, и свои, и чужие полагаются на зрительные образы, которые выбалтывают городскую подноготную в свойственной Нью-Йорку манере - громко, но загадочно. Часто город говорит с нами архитектурным наречием, охотно - диалектом витрин, обычно - «шершавым языком плаката», рекламного, конечно.

Если западная столица Америки - фабрика иллюзий, то восточная - мастерская штампов, или, что то же самое, - лаборатория архетипов. Там, где в Лос-Анджелесе Голливуд, в Нью-Йорке - Мэдисон-авеню. Рекламная версия видео кратии реальность не разбавляет, как кино, а прессует, как картина, увеличивая емкость образа до того предела, за которым покупатель тянется к бумажнику. (Из тертого ньюйоркца легче выдавить слезу, чем доллар.)

Живя в тесном родстве со своим старшим братом - искусством, реклама охотно пользуется его покровительством. В Нью-Йорке не обязательно ходить в музеи, чтобы узнать, какая выставка пользуется сенсационным успехом. Модное выплескивается на улицы афишами и покроем, определяя на целый сезон стиль города, его изменчивый и навязчивый облик.

Каким только я не видал Нью-Йорк за проведенные в нем треть века. Но лучше всего ужился с Нью-Йорком, конечно, Малевич, надолго зашифровавший город своим супрематизмом.

Оно и понятно. Опережая календарь, Нью-Йорк всегда любил будущее, в жертву которому русское искусство так охотно приносило настоящее. Сегодня, однако, этот футуристический брак распадается, причем как все в Нью-Йорке - прямо на наших глазах.

Сходит на нет функциональный минимализм, которому город обязан длинными улицами плоских коробок. Линяет моя любимая эстетика Сохо, романтизировавшая индустригиислъсыьии i JUXIJTI.\J альные руины. Но главное - мельчает пафос больших градостроительных идей. Убедительней всего это показал конкурс на лучший проект комплекса, призванного заменить разрушенные «близнецы». Именно убожество предложений, разочаровавших и мир, и город, доказывает, что Нью-Йорк перестал вписываться в созданную, казалось бы, прямо по его выкройке идиому модернизма. На смену ему, решусь сказать, идет не новый стиль, а старое мировоззрение, заново открывающее отвергнутую тремя предыдущими поколениями цивилизацию.

Как теперь принято говорить по любому поводу, все началось 11 сентября. Алчный купец и богемный художник, Нью-Йорк, напрочь лишенный героического прошлого, пацифист по своей натуре. Поэтому свою первую антивоенную демонстрацию он учинил уже на третий день. Она состоялась в парке Юнион-сквер, на 14-й-стрит. Все улицы южнее были закрыты для движения. Спасатели с собаками еще надеялись найти выживших, дыра на месте близнецов дымилась, и люди ходили в масках. Дышать было трудно, и погибших еще не опознали.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы жизнь вошла в колею, но не в свою, а в чужую. Война стала политикой, страх - условием '. существования. Ньюйоркцы привыкли ругать; президента, с испугом открывать газеты и про • ходить через металлоискатели, ставшие самой; непременной частью городского пейзажа.

Постепенно приспосабливаясь к реальнос-'. ти XXI века, мы подсознательно ищем ему сти• левую рифму, без которой не умеем обжить • свое время. Двадцатое столетие, как писали ', его философы от Бердяева до Умберто Эко, • считало себя «новым средневековьем». Окон-'? чившись падением Берлинской стены, эта бур-; ная эпоха перепрыгнула, как тогда думали • многие в викторианский XIX век с его голово-5 ломным геополитическим пасьянсом, хитрой I дипломатической игрой, сложным балансом • сил и степенным движением к «концу исто-I рии». Но на самом деле это была лишь благо-I душная интермедия, затесавшаяся между дву-! мя грозными веками. По-настоящему новое; столетие началось лишь 11 сентября, когда | нам приоткрылась его сквозная тема - борьба; с варварством.

Суть этого переворота в том, что измучен-'. ный тоталитарной гиперболой XX век, век; Пикассо, зеленых и хиппи, любил «благород-" ного дикаря», обещавшего освободить нас от: бремени цивилизации. Теперь с этим справил-I ей террор.

Даже сегодня, после многих лет экспертизы и целой библиотеки аналитических книг, мы так толком и не знаем, кто и за что с нами воюет. Зато каждому ясно, что главной жертвой этой войны может стать цивилизация, та хитроумная машина жизни, работу которой мы перестали замечать, пока террористы не принялись уничтожать ее детали. Взрывая и нивелируя, террор компрометирует прежнего идола - простоту, возвращая всякой сложности давно забытое благородство.

Перед угрозой нового одичания Нью-Йорк стал полировать свои манеры. Омраченная потрясением жизнь образует сегодня иной, более изысканный узор. Никогда Нью-Йорк не был так чуток к дизайну, к оттенкам красоты и нюансам вкуса. Война обострила радость цивилизованных мелочей, повысила эстетическую чувствительность города, придав ей подспудный, но демонстративный характер: скорее Оскар Уайльд, чем Лев Толстой.

Чуждый амбициозному плану Вашингтона улучшить весь мир, Нью-Йорк стремится украсить хотя бы себя. Характерно, что быстрее всего сегодня тут растет сеть магазинов «Домашнее депо», торгующих тем, что может придать блеск и уют вашему жилью.

Так, напуганный грядущим, Нью-Йорк ищет спасения в старом рецепте Вольтера: «Я знаю также, - сказал Кандид, - что над«• возделывать свой сад».

Проверенный историей ответ на вызов Tej; рора - рафинированный разум нового Просв( I щения, открывшего нашей эпохе ее истинног«I предшественника - XVIII век. Эта мысль поразила меня в музее Метропо• литен, на открытии очень своевременной вы-'. ставки. Ее назвали по знаменитому роману, I ставшему целым рядом популярных филь-'. мов - «Опасные связи». С помощью костю-; мов, мебели и безделушек кураторы музея рас• сказали о непревзойденной по элегантности '. предреволюционной Франции - эпохе Людо-I вика XV и мадам Помпадур, легкомыслия и пе-'. дантизма, безбожия и красоты, всеобщего за-I кона и бездумной прихоти. Я пристрастился к этому совсем уж чужому

Ш

1 нам времени лишь тогда, когда обнаружил в нем I забытые в XX, но актуальные в XXI столетии до-* стоинства. XVIII век - первая примерка глобали-; зации - объединил Запад своим универсальным I вкусом, сделавшим все страны Европы неотли-! чимыми друг от друга.

Когда я читал бесконечные и, честно говоря, " скучные мемуары Казановы, меня поразило, что; великий авантюрист объездил весь цивилизо-9 ванный мир, ни разу не споткнувшись о национальные особенности. Он всюду чувствовал себя как дома - от столичного Парижа до моей провинциальной Риги, узнать которую мне в его писаниях так и не удалось.

Как в сегодняшнем интернациональном мол-ле, Европа была бескомпромиссным космополитом. Она говорила на одном языке - рококо, поклонялась одной богине - Венере.

От этой странной эпохи до нас, кажется, ничего не дошло, кроме, конечно, самой цивилизации, которую и придумал, и окрестил XVIII век. Забираясь в его шелковые потроха, мы находим в них драгоценную игрушку, ставшую тем, что теперь зовется Западом, давно, впрочем, распространившимся на все четыре стороны света.

В XVIII веке цивилизация была еще совсем хрупкой причудой, занимавшей лишь ту тонкую прослойку (меньше 1%), которая могла себе позволить предельно усложнить жизнь, лишив ее всего естественного. Природа и культура словно поменялись местами. Регулярный дворцовый парк стал торжеством геометрии, зато интерьер превратился в лес чудес. Снаружи все подчинялось расчету и логике, внутри правил криволинейный произвол.

Обольщенная краснодеревщиками натура ластилась сладострастными изгибами. Письменный 011М:т,п. «:ня:«п стол подражал раковине, книжный шкаф обпивали лианы, столы росли из ковра, по котором) разбегались стулья на паучьих ножках. Всю эту деревянную флору и фауну пышно, как мох - камни, покрывало золото, растущее на стенах, шкафах и канделябрах.

Французы не жалели драгоценного металла, предпочитая держать национальный золотой запас не в тупых кирпичах, а отливать из него обеденные сервизы.

На вызов роскоши художники ответили тем, что заменили высокое искусство прикладным - не снижая стандарты. Низойдя с неба на паркет, музы стали домашними, ручными. Главная черта этой эстетики - тактильность. Богатые ткани, экзотическое дерево, полупрозрачный севрский фарфор ждали прикосновения, как обнаженные красавицы Буше и одетые - Фрагонара.

Однако в музее, лишенные живительного контакта с телом, вещи эти стали немым антиквариатом. Еще сто лет назад Метрополитен завалил им свои самые скучные залы. Чтобы оживить эти непременные в каждой столице дворцовые апартаменты, выставка запустила в них, как золотых рыбок в аквариум, женщин. Разодетые манекены, наряженные в бесценные платья уникального Института костюма, Александр ГЕНИС разменяли большую парадную Историю на множество мелких историй - сплетен, анекдотов, романов.