Александр Генис - Дзен футбола

• Название: Дзен футбола
• Автор: Александр Генис
• Жанр: Книги

---

- А какая же! - обиделись они, но веры им было мало.

Как-то в марте, убедившись (у них же), что I грачи прилетели, я приехал в Москву без паль-; то, а меня встретила пурга, не прекращавшаяся» все три недели.

Жизнь, однако, улучшается - вранья стало меньше: осень оказалась теплой, лето - бабьим, и листья падали в тарелку. Но я все равно пошел в музей. I Дело в том, что в школе моим любимым пред• метом был «рассказ по картинке». Дополняя жи• вопись словами, мы переводим явное в тайное, | а очевидное - в невероятное. Так рождается I критика, приписывающая свои намерения чужо• му - и беззащитному - авторе' • Предвидя судьбу уже в детстве, я по-крупному • играл в фантики, но их оригиналы полюбил I лишь в разлуке, и, возвращаясь, не пропускал • случая навестить Третьяковскую галерею. I Уже дорога сюда была поучительной - с тех • пор, как поумневшее метро украсило себя заем• ной мудростью.» «Любовь к родине начинается с семьи», - • прочел я, коротая путь под землю. Изречение I Фрэнсиса Бэкона иллюстрировала матрешка, • некстати напомнившая мне начиненного бабуш• кой волка из «Красной шапочки».» В Третьяковке, однако, свои сказки. Самая • страшная - «Аленушка»: глаза дикие, сразу вид-«но, что сейчас утопится. Зато пейзажи распола-; гают к покою, и, я бы сказал, к рыбалке. Чувст• вуется, что клюет - и у Поленова, и у Левитана.» У Верещагина еще и стреляют, причем - пря• мо сейчас. Его картины напоминают актуальный • комикс о террористах и называются в настоя• щем времени: «Высматривают», «Нападают врас• плох», «Представляют трофеи». Возле знамени• того полотна с самаркандскими воротами гид I широким жестом остановил экскурсию и объя- • вил: «Persia». Иностранцы согласно закивали.

Переключившись с нарисованной жизни на I настоящую, я стал осматривать вместо экспона-» тов зрителей. Больше других мне понравился до- I родный мужчина, застрявший возле картины* «Развал» какого-то другого, незнакомого мне Со-* рокина. На холсте изображалась барахолка: хо-; мута, иконы, кираса и портрет Суворова.

- Нет, - горько сказал сам себе зритель, - ни- I чего в этой жизни не меняется.

Но это, конечно, неправда: Москва становится все менее понятной. Во всяком случае, для меня. На бульваре, например, висела вроде бы и незатейливая афиша: «Игорь Саруханов: 20 лег под парусом любви». Но я никогда не узнаю, как выглядит этот русский Арион, потому что про хожие пририсовали ему пейсы, крест и лозунг «Долой правительство Ющенко».

Привычно почувствовав себя чужим на празднике, я отправился «наблюдать реализм жизни». Он не заставил себя ждать. У памятника Марксу, и впрямь похожего, как писал Довлатов, на кляксу, бездомный негр собирал окурки.

- Все, как дома, - слегка запутавшись, подумал я, но был не прав, потому что в Москве другая архитектура.» Краснокирпичная византийская готика - о I Кремля до пивного завода в Хамовниках - I этом городе борется с античным ордерол* Склонная к плодородию советская власть пре, j почитала кудрявые коринфские колонны с кап1 I стой капителей и рог изобилия, плавно перех*; дящий в герб языческого гербария. Любуж* гранитным «Тяжмашстроем», я обнаружил, чт*. слева от классического портика стоит шалма j «Шварцвальд», а справа - «Акапулько». ° Такая, прямо скажем, райская география о; кращает и улучшает глобус. Например, в про* шлом году в моем любимом отеле «Пекин» par '. полагался ресторан «Гонк-Конг», в этот раз его; сменило казино «Нью-Йорк».

Расправившись с расстоянием, Москва взя-; лась за время: здесь жить торопятся и чувство-• мать спешат.

- Особенно - за рулем, - добавлю я,; вспомнив красивую блондинку, которая ехала ' в своем «Мерседесе» по тротуару Садового; кольца. Причем - давно: кольцо большое, да • и пробок не меньше. Как и все остальные, '. она не отрывалась от мобильника. Благодаря; ему, гость в Москве знает все о хозяевах. " Иногда больше чем хотелось бы, как это слу; чилось на Пречистинке, когда идущий передо • мной бизнесмен, горячо и простодушно доверял телефону свои бескомпромиссно преступ ные планы.

«Славянская душа, - умилился я, - всегда нараспашку». И тут же убедился в этом за чашкой кофе в стоячем арбатском буфете, где рядом со мной, но, не обращая на меня внимания, завтракала девица в пронзительно короткой юбке. Биография ее была немногим длиннее, судя по тому, как быстро она ее выплеснула своему сотовому собеседнику. Исчерпав тему, девушка тревожно задала трубке встречный вопрос: - А ты что вообще по жизни делаешь? Задумавшись над ответом на чужой, но и мне не чуждый вопрос, я решил, что пора набраться мудрости. Спустившись в метро за очередным афоризмом, я с удивлением прочел его: «Будет богат, кто на поле своем трудов не жалеет». Катон.

- Это какой же - Старший или Утический? - спросил я спутника. - Какая разница?

- Не скажи. Первый не советовал снимать с рабов цепей даже в праздники.

Мрачные мысли, впрочем, быстро покинули нас, потому что рядом с хозяйственным Като-ном висела соблазнительная реклама женского, видимо, корсиканского, белья: трусы назывались «Вендетта».

ПАМЯТИ ПОЧЕРКА

В

московский музей классика я приехал, чтобы взглянуть на его рукописи. Купив билет, но не найдя парадного входа, я зашел в какой попало.

- Вам, собственно, кто нужен? - строго спросила конторщица. - Толстой.

- Он всем нужен, - сурово сказала она, но все-таки отвела в зал, где под стеклом стеллажа вальяжно расположились корректурные гранки, сплошь исписанные мелким, но стройным почерком.

Когда-то я работал метранпажем в старой, еще настоящей, типографии, поэтому первым делом пожалел наборщиков. Садизм Толстого заключался в том, что он не исправлял ошибки, а заменял рукописной страницей печатную. Как будто сам вид окоченевших строчек выводил его из себя.

Чтобы оправдать писателя, надо вспомнить, с какой одержимостью он объяснял человечес I кую жизнь. Автору, сажавшему четыре «что» в I одно предложение, было мучительно трудно ос-» тановить поток уточнений, отдав в холодную I печать еще теплую рукопись. Ведь она - не чер-; новик текста, а его исподнее. Поэтому автогра• фы великих рассказывают нам больше, чем их j портреты. На письме статику образа заменяет «динамика мысли. Плюс, конечно, темперамент: I Бетховен рвал пером бумагу, Бах обводил красj ным там, где про Бога. • Тайна почерка, конечно же, в его неповтори• мости, столь же бесспорной, как отпечаток • пальца. Но если в последнем случае об уникаль-I ности рисунка позаботилась природа, то в пер-I вом - культура. Учась писать, мы становимся*. разными. • Значит ли это, что безграмотные больше по• хожи друг на друга? И что, утратив почерк, мы I вновь станем одинаковыми? j Подозреваю, что это возможно, ибо письмо,! как походка, - индивидуальный навык, способ-; ный придать телесную форму бесплотной мыс• ли. Если ее незримость напоминает о музыке, 1 то почерк есть сольный танец пера по бумаге. j Под ту же, что поразительно, мелодию.

Меня пленяет магическая мощь этой пляски; и даже у компьютера я не обхожусь без бумаги. • Дойдя до смутного места, оставшись без глагола, •застряв на длинной мысли, потерявшись в лаби- I ринте абзаца, я хватаюсь за карандаш, чтобы по-* женить руку с головой. Ритм этой всегда по-» спешной (чтобы не задуматься) процедуры вы- % водит из затруднения и вводит в транс, надеж-» ней мухомора, избавляющего от контроля чис- «того разума. Писатель что вертящийся дервиш. • Но почерк свой я при этом ненавижу, еще с* тех пор, как меня мучили пыточными орудиями* письма: чернильница с лживым прозвищем не- • проливайка, вечно щипавшее тетрадь перо- I уточка и зеркальная простыня промокашки, от-» ражавшая мои незрелые промахи. Гордо считая» содержание важнее формы, я писал, как хотел, оставляя каллиграфию зубрилам и эпилептикам, вроде Башмачкина и Мышкина.

Положение изменилось лишь тогда, когда я понял, что почерку приходит конец. Его смерть ускорила американская демократия, позволяющая ученикам держать перо не только в левой,; но и в скрюченной, будто подагрой, ладони. Ус- I тав мучаться, школа отдала письмо компьютеру,* у которого все получается ясно и просто. Как у пулемета. Отучив считать в уме и писать рукой, I компьютер напрашивается в рабы, но становится хозяином. Не в силах его покинуть, мы теря- I ем мобильность и самодостаточность. Инвали-: ды письма, мы забываем о его потаенном смыс- «I ле: сделать видимым союз души и тела. Почерк I умеет не только говорить, но и проговаривать-» ся. Он знает о нас, может быть, меньше, чем • обещают шарлатаны-графологи, но все-таки I больше, чем мы смели надеяться. I Первым поняв это, Дальний Восток сделал I каллиграфию матерью искусств и школой циви• лизации. Открыв книгопечатание задолго до ев-I ропейцев, здесь не торопились пускать его в де-j ло. Японцы считали изящной только ту словес• ность, что нашла себе приют в летящих знаках. • начерченных беглой кистью на присыпанной • золотой пылью бумаге. I Позавидовав, я пошел учиться к нью-йорк-; скому сэнсэю, веря, что, не справившись с ки-I риллицей, я смогу отыграться на иероглифах. I На первый год мне хватило двух: «Са» и «Ша». • Прочитанные вслух, они составляли мое имя. I Переведенные на русский, означали «сбаланси-j рованного человека», каким я мечтал стать, на• учившись каллиграфии. Но до этого было дале-; ко. Овладев 24 видами штрихов, нужных для то• го, чтобы написать все 40 тысяч знаков, я сосре-I доточился на размещении их в пространстве. • Хорошо написанный иероглиф должен быть» плотным, как умело упакованный чемодан, эле-; гантным, как скрипичный ключ, и крепким, как • вещь, которую можно повесить на стенку. Мно• гие так и делают. Энергия, запертая в нем, как в атоме, настолько ощутима, что я не удивился, когда в Америке иероглифы стали модной татуировкой.