Том Стоппард - Берег утопии

• Название: Берег утопии
• Автор: Том Стоппард
• Жанр: Книги

---

НАТАЛ И. Да! И ты сделаешь это. Видишь, я понимаю тебя лучше всех, даже лучше твоих сестер.

МИХАИЛ. МОИХ сестер?

НАТАЛИ. ОНИ тебя любят, но видятли они, какой ты на самом деле? Постигли ли они твой внутренний мир?

МИХАИЛ. Наверное, нет…

НАТАЛ И. ОНИ так и не возвысились над объективной реальностью, в которой ты всего лишь их старший брат.

МИХАИЛ (просвещенный). Ну, оно и понятно!

НАТАЛ и. Я им все объясню. Я передам с тобой письмо, когда ты поедешь домой, пусть прочитают.

МИХАИЛ. Хорошая идея.

Лето 1835 г.

Редакция "Телескопа". Помещение, подходящее для издания малотиражного журнала. Оно мало чем отличается от обыкновенной комнаты. Мы видим входную дверь и дверь во внутреннюю комнату. ЧААДАЕВ сидит, дожидаясь. Из внутренней комнаты входит БЕЛИНСКИЙ с готовым набором и гранками и направляется к единственному столу. Чаадаев встает. Белинский И удивлен его появлением. Светскости у Белинского не прибавилось.

ЧААДАЕВ. Чаадаев. БЕЛИНСКИЙ. Белинский. ЧААДАЕВ. А профессор Надеждин… БЕЛИНСКИЙ. Нет, пока еще нет. Но должен скоро быть. ЧААДАЕВ. Ага. Могу я сесть? Б Е л и н с к и й. Да. Тут есть стул.

Чаадаев садится. Пауза. Белинский по-прежнему стоит в ожидании.

ЧААДАЕВ. Не беспокойтесь, пожалуйста, я не хотел вас отвлекать от… БЕЛИНСКИЙ (в смятении). А-а. Спасибо. (Садится к столу, но ерзает.) Проходит время.

ЧААДАЕВ. Надеждин обедает? БЕЛИНСКИЙ. Нет, он на Кавказе. ЧААДАЕВ. Ага. Что ж… в таком случае… БЕЛИНСКИЙ. Но я жду его со дня надень. ЧААДАЕВ. И тем не менее. БЕЛИНСКИЙ (в сильном смущении). Я не вполне понял…

ЧААДАЕВ. Виноват, целиком моя ошибка.

БЕЛИНСКИЙ. ОН уехал на Кавказ на несколько месяцев.

ЧААДАЕВ. Конечно.

БЕЛИНСКИЙ. Он оставил меня за главного.

ЧААДАЕВ. В самом деле? Позвольте вам сказать, что качество "Телескопа" заметно улучшилось в последнее время и более чем искупает нерегулярность появления новых номеров.

БЕЛИНСКИЙ (мрачно). А, так вы заметили.

ЧААДАЕ в. Не беспокойтесь. Было бы неплохо, чтобы Шевыреву достало ума пропустить пару номеров "Наблюдателя", вот славная была бы от него передышка.

Белинский мгновенно веселеет и начинает почти злорадствовать, полностью забывая о своей стеснительности. Говоря о знакомых предметах - литературе и критике, он преображается.

БЕЛИНСКИЙ. Именно! Я готовлю статью против него. Шевыреву не будет пощады! Я думал, меня буквально стошнит, когда я прочел его эссе о светскости и аристократизме в литературе. Аристократизм и искусство - не одно и то же. Аристократизм - это атрибут определенной касты. Тогда как искусство есть предмет мысли и чувства. А иначе любой щеголь может прийти сюда и заявить, что он писатель.

ЧААДАЕВ (вежливо). В самом деле…

БЕЛИНСКИЙ. Я тут растрачиваю свою молодость, подрываю здоровье и наживаю врагов на каждом углу. А ведь мог бы быть окружен почитателями, которым не нужно от меня ровным счетом ничего, кроме как лишить меня независимости. Потому что я верю, что только литература может, даже теперь, вернуть нам наше достоинство, даже теперь, одними словами, которые проскочили, увернулись от цензора, литература может быть… может стать… сможет…

ЧААДАЕ в. Вы хотите сказать, что литература сама по себе может быть полезна, может иметь общественную цель…

БЕЛИНСКИЙ. Нет! Пропади она пропадом, эта общественная цель. Нет, я имею в виду, что литература может заменить, собственно, превратиться в… Россию! Она может быть важнее и реальнее объективной действительности. Когда у художника есть только идея, он всего лишь писака, может - талантливый, но этого недостаточно, нам от этого не легче, если всякий раз при слове "Россия" мы начинаем смущенно ухмыляться и дергаться, как полоумные. "Россия!" А, ну да, извините. Вы же сами понимаете: глухомань - не история, а варварство; не закон, а деспотизм; не героизм, а грубая сила, и вдобавок эти всем довольные крепостные. Для мира мы лишь наглядный пример того, чего следует избегать. Но великий художник способен все изменить, я имею в виду Пушкина до, скажем, "Бориса Годунова", он теперь, конечно, исписался, ни одной великой поэмы за годы, но даже Пушкин… или Гоголь с его новыми рассказами, точно, Гоголь, и будут другие, я знаю, что будут, и скоро, у нас все новое растет не по годам, а по часам. Вы понимаете, о чем я? Когда при слове "Россия" все будут думать о великих писателях и практически ни о чем больше, вот тогда дело будет сделано. И если на улице Лондона или Парижа вас спросят, откуда вы родом, вы сможете ответить: "Из России. Я из России, жалкий ты подкидыш, и что ты мне на это скажешь?!" ЧААДАЕВ. ЕСЛИ позволите, я замечу вам, как ваш почитатель. Вы наживаете врагов не столько вашими убеждениями, сколько вашими… вашим стилем. Люди к нему не привыкли.

БЕЛИНСКИЙ.А что мне делать? Ведь книга меня не под локоток берет, а за горло хватает. Мне нужно успеть шлепнуть мои мысли на бумагу, пока они не растерялись, да еще и поменять их на ходу, здесь все годится, тут не до стиля, тут дай Бог без сказуемого не остаться.

ЧААДАЕВ. Да… интересное время. (Собирается уходить, но колеблется.) Я, кстати, принес тут кое-что для Надеждина. Произведение не новое. Возможно, вы с ним уже знакомы. (Передает рукопись Белинскому, который несколько мгновений изучает ее.)

БЕЛИНСКИЙ. НО…

ЧААДАЕ в. Вероятно, для публикации не подойдет.

БЕЛИНСКИЙ. ЧТО ВЫ, наверняка все не так уж плохо.

ЧААДАЕВ. Я имею в виду для публикации в России.

БЕЛИНСКИЙ. А, ну да.

ЧААДАЕВ. Я разделяю ваши чувства, здесь есть даже ваши обороты… (Берет рукопись.) Позвольте… вот, например: "…nous sommes du nombre de ces nations qui ne semblent pas faire partie integrante du genre humain, qui n'existent que pour don-ner lecon au monde…"1 БЕЛИНСКИЙ (притворяется). Ага. Ну да… конечно… в самом деле…

ЧААДАЕВ. Каким образом мы превратились в Калибана Европы? Мы стоим на одной ноге, не так ли, и должны повторить весь курс образования человека, который мы не усвоили. (Показывает.) Вот отсюда читайте.

БЕЛИНСКИЙ. Я потом прочту.

ЧААДАЕВ. ЧТО Ж… (снова собирается уходить) надо полагать, Надеждин меня известит, если он решится схлестнуться с цензором.

БЕЛИНСКИЙ (смотрит в страницы). Да… Да…

ЧААДАЕВ уходит с ощущением некоторой неловкости.

Убедившись, что Чаадаев ушел, Белинский впадает в приступ яростного самоуничижения. Он бьет себя, колотит мебель и, наконец, начинает кататься по полу. ЧААДАЕВ возвращается и застает Белинского за этим занятием. 1 "Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь урок…" (фр.) ЧААДАЕВ. Виноват, целиком моя ошибка. Я пришлю вам текст на русском. (Кланяется и уходит.) Белинский садится за стол и кладет лицо на руки.

Весна 1836 г.

БЕЛИНСКИЙ спит за столом, положив голову на руки. Он просыпается, когда входит МИХАИЛ.

МИХАИЛ. Белинский…

БЕЛИНСКИЙ. А, Бакунин… прости… Заходи! Очень рад. Садись. Который час?

МИХАИЛ. Не знаю. Надеждин здесь?

БЕЛИНСКИЙ. Нет. Он у цензора, бьется за статью.

МИХАИЛ. Черт… Ну ничего, слушай, сколько у тебя при себе денег?

БЕЛИНСКИЙ. У меня? Ты извини, если бы у меня были…

МИХАИЛ. Я в долг не прошу.

БЕЛИНСКИЙ. Ну… у меня рублей пятнадцать.

МИХАИЛ. Для начала хватит. Это будет гонорар за статью, которую я написал для "Телескопа". (Дает Белинскому несколько страниц.) Жаль, тебя не было на последнем собрании. Мы со Станкевичем открыли новую философию.

БЕЛИНСКИЙ. Я был на последнем собрании. Может, подождешь, пока Надеждин вернется? Ах, так это перевод… Фихте.

МИХАИЛ. Станкевич все проверил перед отъездом. Он отправился лечить чахотку на Кавказ. Кажется, тебе тоже туда пора. Как ты считаешь?

БЕЛИНСКИЙ. Да как же я могу?..

МИХАИЛ. Конечно, ты прав, тебе нужно сначала прочитать перевод. Фихте - вот наш человек! Теперь понятно, почему раньше все было как-то не так. Шеллинг старался меня убедить, что я всего лишь крошечная искорка сознания в Великом океане бессознательного. Но от моего Я так просто не избавишься! Каким образом я знаю, что существую? Вовсе не благодаря размышлениям! Размышляя, я исчезаю. Я знаю, что существую, когда чайка гадит мне на голову. Мир существует там, где я с ним взаимодействую. (Показывает с горбушкой черствого хлеба, которую он хватает со стола.) Я не потому ем хлеб, что он пища, а он пища оттого, что я его ем. Потому что я так решил. Я так повелел. Мир существует лишь как отпечаток моего Я. Собственное Я - это все, кроме него, ничего не существует. Наконец-то у нас есть философия, в которой все сходится! Можешь почитать, пока я напишу письмо. Сиди, сиди, я сяду за надеждин-ским столом.

БЕЛИНСКИЙ. Нет, не заходи туда, там его дожидается…

МИХАИЛ. Скажи, Белинский, что ты знаешь о Соллогубе? Говорят, он пишет.

БЕЛИНСКИЙ. ОН фат. Пишет о светском обществе. Не то чтобы заслуживает презрения, но цена ему грош.

МИХАИЛ. Красив собой? Ловкий наездник, меткий стрелок - из этих? Ничего, все равно я его отважу. Вроде бы он волочится за бедной Татьяной - Натали получила письмо от сестер… Ой, я забыл… (Открывает дверь и кричит.) Эй, человек!.. Попроси мадемуазель Беер подняться!.. Между прочим… (Дает Белинскому несколько визитных карточек.)Я тебе показывал? "Monsieur de Bacounine… Maitre de mathematiques…"1 БЕЛИНСКИЙ. ТЫ мне уже давал. Нашел себе учеников? 1 "Господин Бакунин… Учитель математики" (фр.).