Дзиро Осараги - Ронины из Ако или Повесть о сорока семи верных вассалах

• Название: Ронины из Ако или Повесть о сорока семи верных вассалах
• Автор: Дзиро Осараги
• Издательство: Гиперион
• Жанр: Историческая проза
• Год: 2006
• ISBN: 5-89332-122-7 (1-й том), 5-89332-124-3 (2-й том)

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP), which is run by the Japanese Literature Publishing and Promotion Center (J-Lit Center) on behalf of the Agency for Cultural Affairs of Japan

Перед Вами первый перевод на европейский язык знаменитой исторической эпопеи Дзиро Осараги «Ронины из Ако».

Эта книга, написанная почти сто лет назад по мотивам героического предания о сорока семи ронинах, навсегда завоевала сердца японских читателей и стала популярнейшим народным романом. Тиражи бесчисленных изданий «Ронинов из Ако» в общей сложности составили десятки миллионов экземпляров, намного опережая даже такой бестселлер, как «Миямото Мусаси». На основе романа в разное время было создано три художественных фильма, четыре телесериала так называемой «самурайской драмы», радиопостановки, электронные игры, мультфильмы и комиксы. Увлекательность самурайского боевика сочетается в романе с детальной проработкой исторического сюжета, красочностью лирических описаний и рельефностью портретов. Реальные исторические персонажи — сёгун и вельможи двора, прославленные художники, поэты, философы, мастера чайной церемонии и воинских искусств — воскресают под пером Осараги.

Герои эпопеи, ценою жизни мстящие за смерть своего сюзерена, воплощают благородные идеалы самурайского кодекса чести Бусидо: справедливость, гуманность, верность долгу и презрение к смерти.

На русском языке публикуется впервые.

Перевод с японского Александра Долина.

---

— Это еще что такое! Слуга должен знать свое место!

Кошка, повинная в тяжком преступлении, подлежала изгнанию. Определяя, виновна ли кошка или невиновна, Хёбу исходил из критериев человеческой морали. Доходило до того, что все молодые коты мужского пола, замеченные в неэтичном отношении к своей матери, приговаривались к кастрации. Хёбу свято верил, что в мире людей законы феодального общества превыше всего. По тому же образу и подобию он установил порядки в кошачьем коллективе и соблюдение их почитал за наивысшую добродетель. Самим кошкам, видимо, кодекс поведения дикого зверя был куда милее кодекса самурайской чести, но хозяин им спуску не давал и лишнего никогда не позволял.

На сей раз самая прожорливая и упитанная из приблудных кошек-вассалов должна была предстать перед Бокуаном, заменив изнеженную хрупкую любимицу, подхватившую простуду. Эта побродяжка по старой привычке таскала всякую дрянь с помойных куч — лишь бы набить брюхо, так что, какое бы снадобье ни прописал собачий лекарь, ей все должно было быть нипочем.

Выпроводив Осэн, Хёбу улегся на циновку, подложив подушку для сиденья под голову, и праздно уставился в потолок.

Итак, сомневаться в том, что ронины из Ако вынашивают план мести, более не приходилось. Не приходилось отрицать и того факта, что общественное мнение подспудно только того от них и ждет, что в народе все готовы поддержать и оправдать ронинов. Да что уж там, и сам Хёбу Тисака, если на время забыть о том, кому он служит, и рассуждать как лицо незаинтересованное, готов был признаться, что все его самые горячие симпатии на стороне ронинов. Кто бы что ни говорил, а зачинщиком в ссоре выступил Кодзукэноскэ Кира, но если бы даже их сюзерен был всему виной, кодекс чести самурая предписывал вассалам Асано отомстить за смерть господина. Однако тот же кодекс чести требовал от него, Хёбу Тисаки, чтобы он встал на защиту Киры и воспрепятствовал замыслам ронинов.

Чего ради он должен на это пойти? Во имя интересов дома Уэсуги. Во имя клана. Это убеждение лежало в основе всей феодальной системы общественных отношений, в незыблемость которых Хёбу свято верил. Все, что делалось во имя Дома, безоговорочно воспринималось как благо, истина и красота. Если рассматривать дело под таким углом, то столкновение с ронинами из Ако в самом деле неотвратимо. Избежать этой схватки невозможно.

Соответственно, клан Уэсуги, защищая Киру, отца сюзерена по крови, в сущности тем самым содействует господину в соблюдении долга сыновней почтительности, а все остальное в этом деле затрагивает интересы клана. Изъявление сыновней почтительности можно считать личным делом господина. Его, Хёбу, наивысший и непреложный долг как предводителя самурайской дружины клана Уэсуги — печься прежде всего об интересах клана, а уж потом о соблюдении сыновней почтительности. Таким образом, в случае, если, не дай бог, сложится такая ситуация, когда для того, чтобы не подвергать опасности интересы клана, придется пожертвовать принципом сыновней почтительности…

Исключать такую вероятность не следует. Всякое может случиться. И что тогда он должен делать как командор клановой дружины? Ради того, чтобы оградить интересы клана, запятнать имя господина, который не в силах будет выполнить свой сыновний долг и защитить отца?..

Что же все-таки ему делать? Теоретически ответ был прост и ясен: оставаться верным вассалом. Но как же это невыносимо тяжело! Лицо Хёбу омрачилось тяжкими думами.

Явился челядинец, направленный на переговоры с Бокуаном, и сообщил, что мнимая больная бешено отбивалась и в кровь расцарапала лекарю руки. Однако Хёбу даже не улыбнулся в ответ со своей циновки. Рядом с ним лежал небрежно брошенный пакет с ягодами актинидии, содержимое которого просыпалось на татами.

В главной усадьбе рода Уэсуги, что на Сотосакураде, Хёбу сидел напротив своего господина Цунанори Дандзёноками. Цунанори только что вернулся из замка. Судя по всему, намечался важный разговор, потому что всем было приказано покинуть помещение.

Глава рода Уэсуги был сорокалетним мужчиной в самой цветущей поре, однако худощавое вытянутое лицо, тщедушное сложение и необычайно белая кожа придавали ему болезненный вид, заставляя выглядеть моложе своих лет. Старший сын Кодзукэноскэ Киры, он в возрасте двух лет был усыновлен тогдашним главой рода Уэсуги и объявлен наследником. Лицом он походил больше не на Киру, а на мать, происходившую из рода Уэсуги. Так же и нравом Цунанори был похож скорее не на отца, а на свою родню по линии Уэсуги, в особенности на деда, Садакацу Уэсуги. Наделенный сангвиническим темпераментом, он, вопреки тщедушному сложению, был горяч по природе и отличался отвагой, то есть был достойным главой рода, который со времен грозного воителя Кэнсина[116] славился воинской доблестью.

Хёбу сразу же заметил на лице господина печать необычайной озабоченности, из чего заключил, что в замке что-то произошло. Догадка оказалась верной. Цунанори случайно услышал в коридоре замка, как сёгунские ближние вассалы-хатамото[117] громко обсуждают между собой события в Ако и судьбу ронинов. Поскольку беседа непосредственно касалась его отца, Цунанори приостановился и, укрывшись за бумажной перегородкой, стал внимательно прислушиваться к разговору. Та манера, в какой проходило обсуждение, его весьма встревожила.

— А все-таки они должны были бы это сделать! — с чувством сказал кто-то.

— Да уж, воинский дух взывает к отмщению. Нельзя же все оставить так, как есть. Если чересчур погрязнуть в верноподданничестве, перестанешь быть настоящим человеком. Чем сидеть в таком болоте… Хоть бы гроза грянула, что ли! Все ведь так же думают. Ведь почему оно так повернулось? Потому что всю вину свалили на одного, а другая сторона будто бы и ни при чем. Все, кого я знаю, держат сторону Асано и обсуждают действия этого Кураноскэ Оиси. Такая популярность у него, конечно, оттого, что все ему и ронинам сочувствуют. И это отрадно!

— Я слышал, уже и в приемной его высочества о том же поговаривают. Один монах рассказывал. И в краю Сосю,[118] и в других отдаленных областях все только и твердят в один голос: мол, хоть бы они его прикончили!

И впрямь, глас народа — глас небесный! Конечно, коли у нас сейчас велено придерживаться определенной линии, никто на людях о том сказать не решится, но вполне естественно, что, куда ни глянь, все с таким положением дел не согласны — вот ведь что интересно! В городе народ безответственный — так все только о том и говорят… Подумать только! Мои собственные солдаты-асигару ко мне пристали — все выпытывают подробности про это дело. Что такое? Мне это показалось странным, стал их расспрашивать, так говорят, куда ни пойдешь — в корчме ли, в рисовой ли лавке приказчики — все у них норовят узнать, что да как, а им и ответить нечего… Н-да, а уж до чего вельможу-то нашего в народе невзлюбили!..

— Что ж, он и впрямь перегнул палку. Как же можно такое себе позволять?!

Не дослушав до конца, Цунанори пошел прочь. Ему не хотелось, чтобы его бесцеремонно окликнули, и к тому же он не мог поручиться за себя — стерпеть подобное было нелегко. И так уж кровь бросилась ему в лицо. Хоть его и усыновили в роду Уэсуги, хоть у него формально и числился отцом другой, но кровное родство ведь не перечеркнешь, тут чувства особые. Тем более, что собственный сын Цунанори, Сахёэ, был усыновлен дедом и жил сейчас в усадьбе у Кодзукэноскэ. Выходило, что ронины из Ако собирались поднять меч не только на Киру, но и на малолетнего Сахёэ. Так неужто Цунанори будет безмолвно наблюдать, как они осуществят свой замысел?! Если бывшие вассалы дома Асано намерены мстить, то его долг до последней капли крови защищать свою семью. Таково было твердое убеждение Цунанори.

Усевшись напротив Хёбу, Цунанори некоторое время хранил молчание, а затем проронил:

— Отца побереги… Ты понимаешь, что творится у меня в сердце…

— Да… — дрогнувшим голосом ответил Хёбу. Прогнувшись вперед, он распластался в позе, передающей безмерное огорчение, но, чуть выждав, тихонько поднял голову и пристально посмотрел на господина. — Можете ничего не говорить, и так все ясно.

Но что это? Он чувствовал, что в глубине души его гложет червь сомнения.

С деланой улыбкой Цунанори сказал:

— Асано как будто бы стал очень популярен. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Вопрос вызвал у Хёбу живой отклик.

— Похоже на то. В народе о нем только и говорят, это уж точно. Вы что-нибудь изволили слышать?

Цунанори только отвел глаза и ничего не ответил, борясь с нахлынувшей вновь болью и досадой.

— Что бы там ни было, как бы ни поступил отец, я все-таки прихожусь ему сыном, и слушать, как его поносят… Конечно, всем рты не заткнешь, но выслушивать такое тяжело. Не знал я, что его так ненавидят…