Ланьлиньский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлиньский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним — Ланьлинский Насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

Опустел кан. Только игрушечный барабанчик с бубенчиками — символ долголетия — все еще висел над кроваткой. Пинъэр ухватилась руками за стол и зарыдала.

Тому свидетельством романс на мотив «Овечка с горного склона»:

Безмолвия бездна,
Любимый сынок!
Мне жизнь бесполезна,
Мне дом одинок!
Рожала в мученьях,
В крови и в поту.
И нет облегченья —
Вся боль — в пустоту!
Страдаю я ныне.
Судьба ли? — Беда!
Все мысли о сыне —
Туда — в никуда!
Лишилась приюта,
Лишилась мечты.
О, Небо, ты люто,
Неправедно ты!
Век скорый и скорбный
Судило ему.
Мне дом мой просторный
Пустой ни к чему.
Спешу я за чадом
В объятия тьмы,
Чтоб в вечности рядом
Покоились мы.

— Не надо так убиваться, матушка, — говорила Иньэр, беря за руку Пинъэр. — Ребенок ушел, и слезами его не вернешь. Успокойтесь, к чему так расстраиваться!

— Ты еще молода, — уговаривала Сюээ. — Твоя весна еще не прошла. Зачем печалиться? Будет еще сын. У нас ведь и у стен есть уши — всего не выскажешь. Только отольются ей твои слезы. Все видели, как она злилась, что у тебя ребенок. Если только она его погубила, он ей за все отомстит. Он у нее жизнь возьмет. А сколько она на меня хозяину наговаривает! Пока он с ней, она еще ничего. Стоит же ему заглянуть к другой, как она уж вне себя от зависти. Ко мне он не заходит — ты и сама знаешь. А придет, так чего она ему только не нашепчет на меня. А как меня судит да рядит с остальными женщинами — и слепой увидит. Я ведь все вижу, да только молчу. Ну погоди! Кто знает, какой тебя ждет конец, потаскуха!

— Хватит! — сказала Пинъэр. — Я ведь тоже как сюда пришла, страдаю. Не сегодня-завтра и меня не станет. Разве перед ней устоишь! Пусть себе творит свое дело.

Вошла кормилица Жуи и, опустившись на колени, со слезами обратилась к Пинъэр:

— Я все хотела Вам сказать, матушка, да не решалась. Хлебну я горя без Гуаньгэ. Куда мне деваться вдове одинокой, ежели батюшка с матушкой велят уходить?

Тяжело стало от таких слов на душе Пинъэр. «Пока был сын, и в ней нуждались. Тогда она так не говорила», — подумала она и сказала:

— Какая ты странная! Ребенок умер, но я-то пока жива. Пока я не умерла, ты будешь служить мне. Разве я тебя гоню?! А там, глядишь, у старшей матушки сынок родится или дочка, опять будешь кормить. Не все ль равно?! К чему так волноваться?

Жуи больше не проронила ни слова, а Пинъэр опять горько заплакала.

Свидетельством тому романс на тот же мотив:

Горюю о сыне —
Тоске нет конца.
Где крошка мой ныне?
Родного лица
Ни здесь, ни в помине,
Лишь в призрачном сне
Мать сына обнимет —
Незримый он с ней.
И утром в час ранний
Мне солнечный луч
Всё тело изранит,
Безмолвен и жгуч!
Не спать, не резвиться
В тени золотой,
К груди материнской
Не льнуть молодой,
И смех, и веселье
В весенних садах —
Смертельное зелье,
С тобою мы — прах!
Был сыном, был другом,
Кормильцем, отцом…
Стал болью, недугом —
Последним венцом!

— Съели бы вы чего-нибудь, а то все плачете, надрываетесь, — продолжали успокаивать ее Сюээ и Иньэр.

Сючунь принесла кушанья и накрыла стол. Они сели за компанию с Пинъэр, но кусок застревал у нее в горле. Кое-как она съела полчашки и вышла из-за стола.

На кладбище Симэнь велел геоманту Сюю определить место погребения. Гуаньгэ похоронили как раз возле первой жены Симэня, урожденной Чэнь, как бы в ее объятиях. Сват Цяо и остальные родственники принесли жертвы. Целый день пили и закусывали под только что возведенным навесом. Когда вернулись домой, Пинъэр поклонилась Юэнян, сватье Цяо и старшей невестке У и опять зарыдала.

— Кто знал, свашенька, что век моего сына будет таким коротким, — обратилась она к госпоже Цяо. — с его смертью ваша дочка осталась беспомощной вдовою до замужества. Напрасны были наши хлопоты. Не осудите, свашенька.

— Зачем же, свашенька, вы так говорите? — отвечала Цяо. — Каждому свой век на роду написан. Никто наперед загадывать не может. Говорят, те, кто узами родства связан, не разойдутся как чужие. А вы еще молоды, свашенька, стоит ли так беспокоиться о потомстве? Не расстраивайтесь! Все придет в свое время.

Сватья Цяо распрощалась с хозяйками и ушла.

Симэнь в передней зале попросил геоманта Сюя изгнать из помещения злых духов. На всех дверях были расклеены амулеты из желтой бумаги, отгонявшие нечисть.

Они гласили:

«Дух умершего ростом в три чжана[923] отправился на северо-восток. Если встретит Духа, бродящего днем[924], ему не вырваться, тот сразит его и все обойдется благополучно. Родным остерегаться нечего».

Симэнь отблагодарил геоманта куском холста и двумя лянами серебра, и после угощения тот удалился. А Симэнь с вечера пошел к Пинъэр и остался у нее на ночь, всячески успокаивал и ласкал ее. Инчунь было велено убрать игрушки Гуаньгэ, чтобы они не напоминали матери о сыне и не тревожили ее.

Да,

О сыне горюет,
день и ночь пребывает в тоске.
От раны сердечной
жизнь ее на одном волоске.
Судьба нам приносит
горе тяжкое, множество мук,
Но нет тяжелее
смерти ближних иль с ними разлук.

Если хотите узнать, что случилось потом, приходите в другой раз.

Глава шестидесятая

Ли Пинъэр от горя и попреков одолевает недуг. Симэнь Цин открывает торговлю атласом

Легко ль надежду сохранить,
когда судьбы порвалась нить!
На что посетуешь, коль жизнь
теченье хочет изменить!
Как поздней осенью листва,
слезинки падают в тиши…
Что поздно смотришь ты в окно,
луна — тень отнятой души?
Свеча плакучая в слезах
истает, обратится в прах,
О сыне дума истомит,
чуть ветер зашумит в ветвях.
Утрата с ног валит и тех,
чья воля, кажется, сильна.
Как скорбь из сердца ни гони,
тебя измучает она.

Итак, Сюээ тогда вместе с Иньэр старалась успокоить Пинъэр, а потом ушла к себе.

Цзиньлянь же со смертью Гуаньгэ прямо-таки воспрянула духом.

— А, потаскуха проклятая! — со злорадством кричала она ежедневно в присутствии служанок. — Что я говорила? Зайдет и твое солнце! Отойдет и твое время! Сбили горлицу и самострел теперь ни к чему. Сломалась скамейка — о спинку не обопрешься. Продала старуха Ван мельницу — куда молоть пойдет? Умерла красавица — хозяйке хоть все заведенье закрывай. Что ж! Равны мы теперь — что я, что ты!

Пинъэр отчетливо слышала ее злопыхательскую брань, но и голосу подать не смела. Только проливала втихомолку слезы. Перенесенное горе и затаенная обида сломили Пинъэр. Нервы ее не выдержали, и она лишилась покоя даже во сне, не пила и не ела.

На другой же день после похорон Гуаньгэ ушла домой Иньэр, а тетушка Фэн привела тринадцатилетнюю служанку, которую за пять лянов продала Сюээ. Ее назвали Цуйэр, но не о том пойдет речь.

От горя и попреков у Пинъэр открылся старый недуг — истечения. Симэнь пригласил лекаря Жэня. Как вода точит камень, так и лекарство, им прописанное, — чем больше пила его Пинъэр, тем ей становилось все хуже. За какие-нибудь полмесяца она побледнела, осунулась и сделалась неузнаваемой.

Да,

За чередою бед — печалей череда.
Тончает дева — как тростиночка худа.

Однажды, в начале девятой луны, погода стояла прохладная, дул осенний ветер. Пинъэр спала одна на серебряной кровати. Через газовую занавеску в окно глядела луна. Вспомнив сына, Пинъэр всхлипнула и тяжело вздохнула. Она была в полузабытьи. Вдруг ей послышался стук в окно. Пинъэр кликнула служанок, но те крепко спали. Тогда она встала, нащупала шлепанцы, завернулась в расшитый халат и, открыв дверь, выглянула наружу.

На пороге стоял Хуа Цзысюй, державший на руках Гуаньгэ. Он стал звать Пинъэр в новый дом, который только что подыскал. Но Пинъэр была не в силах расстаться с Симэнем и за ним не пошла. Она протянула руки, собираясь обнять сына, но Хуа Цзысюй так оттолкнул ее, что она упала и с испугу пробудилась. То был сон. Пинъэр покрылась испариной и тихо проплакала до самого рассвета.

Да,

Кто любит, тот жаждет свиданья,
И взор вечно полон желанья.
Тому свидетельством стихи:
Узкий гребень луны,
облаков валуны
на экране.
Я в тисках тишины,
мои муки смешны
и бескрайни.
В теле брошенном — лёд.
Я Владыке-судьбе
неугодна.
Милость прошлая — гнёт,
только зависть к себе
прошлогодней.

Тут прибыл и корабль с товарами из Нанкина. Лайбао дал молодому слуге Ван Сяну опись товаров и направил его к хозяину за серебром на уплату пошлины. Симэнь велел составить письмо и приготовить сотню лянов серебра, барана, вина и золотой парчи. С письмом и подарками был послан слуга Жунхай, которому наказали отблагодарить акцизного и попросить быть помилостивее при взимании пошлины.