Ланьлиньский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлиньский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним — Ланьлинский Насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

— Но ты ж у нас первая блюстительница порядка! — засмеялся Симэнь.

Они предавались любовным утехам вплоть до третьей ночной стражи, когда, совсем изнуренные, наконец заснули.

Да,

Зимою пташка красовалась в клетке.
Пришла весна — она уже на ветке.
Тому свидетельствовали стихи:
Когда дымка висит пеленою,
Не дождаться исхода дождей.
Могут девы под дивной луною
Услаждать до скончания дней.

Тесно прижавшись друг к дружке, они проспали до рассвета. Все еще томимая ненасытным желанием, Цзиньлянь продолжала играть с Симэнем, пока не пробудила и в нем страсть и его веник не встал дыбом.

— Мой милый! — шептала она. — Хочу на тебя возлечь.

Цзиньлянь так и сделала, желая «оплывом потушить свечу». Обняв Симэня за шею, она принялась ласкаться. Он же, уступив ей, будто почил и только крепко держал ее стан, а Цзиньлянь сама садилась и вставала, вставляла и вынимала, пока тот самый не погрузился полностью, лишь часть, охваченная подпругой, не могла войти.

— Милый! — продолжала она. — Я тебе сошью белую шелковую подвязку, а ты положишь в нее монашьего снадобья. Еще я приторочу к подвязке длинные ленты. Когда будем ложиться, ты затянешь свой корень подвязкой и сзади на поясе завяжешь ленты, тогда и предмет твой будет разгорячен, и запускать его можно будет внутрь целиком. Это куда лучше подпруги. Нет от нее полного удовольствия — только топорщится и боль причиняет.

— Сшей, дитя мое! — подхватил Симэнь. — А снадобье сама положи. Оно на столе в фарфоровой коробке.

— Только ты вечером приходи, хорошо? Испробуем.

Они поиграли еще немного, и тут появился Дайань с визитной карточкой в руке.

— Батюшка почивают? — спросил он Чуньмэй. — Его сиятельство Ань серебро прислали, два жбана цзиньхуаского вина и четыре горшка цветов.

— Батюшка не встали еще, — отвечала горничная. — А посыльный, небось, и обождет.

— Он вон какой путь прошел! — возражал Дайань. — А ему еще на пристань в Синьхэкоу поспеть надо.

Разговор услыхал Симэнь и в окно подозвал слугу. Дайань вручил визитную карточку. Симэнь развернул и стал читать:

«Имею честь послать Вам четыре пакета, в коих содержатся восемь лянов серебра. Особого угощения будет удостоен только Шаотан, остальные же удовольствуются обыкновенным столом. Позвольте надеяться, что лакеи и прислуга выкажут надлежащее радение.

Примите заверения в моем самом искреннем расположении.

В дополнение к сему посылаю четыре горшка цветов к нынешнему сезону в надежде, что они доставят вам удовольствие, и два жбана южного вина, которое, быть может, пригодится на пиру. Буду счастлив, ежели Вы соизволите принять скромные подношения».

Симэнь прочитал послание и встал, Не причесываясь, он надел войлочную шапку, парадный бархатный халат и вышел в залу.

— Проси посыльного его сиятельства Аня! — велел он Дайаню.

Симэню вручили серебро. Он оглядел цветы — алую и белую зимнюю сливу, жасмин и магнолию, бросил взгляд на жбаны южного вина и, обрадованный, велел убрать подарки.

Посыльный вместе с ответной карточкой получил пять цяней наградных.

— Когда намерены прибыть почтенные господа? — спросил Симэнь. — Звать актеров?

— Намерены пораньше прибыть, — отвечал посыльный. — Просили позвать хайяньскую труппу. Только не здешних.

Симэнь отпустил посыльного и распорядился расставить цветы у себя в кабинете в гроте Весны. Тут же позвали печника. Его заставили «принести огонь через горы» — сложить два зимних кана. А чтобы они, паче чаяния, не задымили и не испортили воскуряемых ароматов, Чуньхуну с Лайанем было поручено облить каны чаем. Дайань отправился за хайяньской труппой актеров, а Лайань получил деньги на закупку съестного. В тот же день вечером справляли рождение Мэн Юйлоу. Пели здешние певцы, но не о том пойдет рассказ.

Расскажем теперь про Ин Боцзюэ. Двадцать восьмого исполнялся месяц его сыну.[1330] Ин Боцзюэ наказал Ин Бао раздобыть коробку, припас пять листков бумаги и, положив их в коробку, направился прямо к жившему напротив Симэня сюцаю Вэню, чтобы тот написал приглашения женам Симэня.

— Дядя Ин! Вас можно на минутку? — кто-то громко окликнул Боцзюэ, как только он успел выйти за ворота.

Боцзюэ обернулся. Перед ним стоял певец Ли Мин.

— Далеко ли путь держите, дядя Ин? — спросил певец, подойдя вплотную.

— К учителю Вэню, — отвечал Боцзюэ. — Дело есть.

— Не пройдете ли в дом? — попросил Ли Мин. — Мне вам нужно кое-что сказать.

Боцзюэ заметил за спиной певца носильщика с коробом и повернул к себе. В зале Ли Мин поспешно опустился перед хозяином на колени и, отвесив земной поклон, поставил перед ним короб. В нем оказались две жаренные утки и два кувшина выдержанного вина.

— Ваш покорный слуга не располагает ничем другим, — говорил певец. — Может, это скромное подношение сгодится вам, дядя Ин, для угощения слуг. Я хотел бы об одном вас попросить, дядя.

Певец снова опустился на колени.

— Глупый ты малый! — обратился к нему Боцзюэ и сделал знак рукой, чтобы тот поднялся. — Ну, что там у тебя, говори же! А на подарки ты напрасно тратился.

— Меня с малых лет звали к батюшке, — начал Ли Мин. — Теперь я стал не нужен, батюшка других зовет. А что с Гуйцзе случилось, так мы в разных домах живем, я и понятия не имел. Батюшка из-за Гуйцзе меня обвинил, в безвыходное положение поставил. Я ни за что страдаю и пожаловаться некому. Вот и решил вас попросить. Может вы, дядя Ин, как будете у батюшки, замолвите обо мне доброе словцо. Объясните батюшке, что к случаю с Гуйцзе он, мол, не имеет никакого отношения. Если бы только батюшкин гнев, я б еще как-нибудь стерпел. На меня товарищи стали косо смотреть — вышучивают.

— Значит, ты за это время так у батюшки и не был? — спросил Боцзюэ.

— Нет, не был, — подтвердил певец.

— Батюшка, как из столицы воротился, прием по случаю приезда господина Хэ устраивал, — начал Боцзюэ. — Меня приглашал, шурина У Старшего и учителя Вэня. Из певцов звал У Хуэя, Чжэн Чуня, Шао Фэна и Цзо Шуня. Я тогда и спрашиваю батюшку, а почему, говорю, Ли Мина нет. А он мне отвечает: он, мол, сам не идет, а я ему приглашения посылать не собираюсь. Да соображаешь ли ты, дурачок, с кем препираешься?! Возьми-ка себя в руки да ступай сам поклонись. Так-то лучше будет.

— Как же я пойду, если батюшка меня не зовет? — недоумевал певец. — В прошлый раз их четверых звали, нынче на день рождения матушки Третьей Лайань утром двоих позвал. На готовящийся пир опять четверых, а меня — нет. Как же мне не переживать? Прошу вас, дядя, поговорите с батюшкой. Я вам, дядя, в ноги поклонюсь.

— Как не поговорить? Обязательно поговорю! — заверил его Боцзюэ. — Кому я только на своем веку не помогал! Скольких выручал! Раз просишь, поговорю, обязательно поговорю! На меня положись. А подарки эти забери. Они мне не нужны. Я ведь знаю, как тебе деньги достаются. Ну, а теперь пойдем со мной вместе к батюшке. Попробую исподволь его уговорить.

— Если вы, дядя Ин, откажетесь от подарков, я пойти не посмею, — настаивал Ли Мин. — Вам, конечно, эти подношения не в диковинку, а я от всей души старался…

Певец принялся на все лады благодарить и упрашивать Боцзюэ до тех пор, пока тот не согласился принять поднесенное. Боцзюэ наградил носильщика тридцатью медяками и отпустил.

— Короб оставь пока у дяди Ина, — сказал ему Ли Мин. — Буду возвращаться домой, сам захвачу.

Они вышли вместе, повернули за угол и направились в кабинет напротив дома Симэня.

— Господин Куйсюань дома? — спросил Боцзюэ, ударив дверным кольцом.

Сюцай Вэнь тем временем сидел у окна и писал приглашения.

— Прошу вас, проходите! — тотчас же откликнулся он.

Хуатун открыл дверь. Боцзюэ вошел в гостиную и сел. Посредине стояли четыре глубоких кресла. Висел свиток «Чжуан-цзы дорожит мгновеньем».[1331] По обеим сторонам были расклеены надписи тушью и эстампы. Слева и справа выделялись параллельные надписи «Благоухают в вазе сливы и в тушечнице кисть» и «Снег опустился за окном — озябли лютня и книги». Дверь в кабинет закрывал холщевый занавес.

Тут же появился сюцай Вэнь и, обменявшись с гостем приветствиями, предложил ему сесть.

— Так рано, сударь, а вы уже бодрствуете, — заметил сюцай. — Далеко ли путь держите?

— Смею я побеспокоить великого мастера кисти? — спросил Ин Боцзюэ. — Не могли бы написать несколько приглашений? Дело, видите ли, в том, что двадцать восьмого исполняется месяц моему сыну, и я хотел бы по такому случаю пригласить сударынь.

— Хорошо, напишу, — согласился сюцай Вэнь. — Позвольте ваши визитные карточки.

Боцзюэ велел Ин Бао достать из коробки карточки и протянул их сюцаю. Тот взял их и пошел в кабинет растирать тушь.