Георгий Федотов - Судьба и грехи России

• Название: Судьба и грехи России
• Автор: Георгий Федотов
• Издательство: Издательство «София»
• Жанр: Философия
• Год: 1992
• ISBN: 5-87316-002-3

Федотов Георгий Петрович(1886 - 1951 гг.) — выдающийся русский мыслитель и историк. Его научные интересы были сосредоточенны на средневековом и древнерусском христианстве. Был близок к Бердяеву и св. Марии (Скобцовой). Защитник свободы и честности в Церкви, мысли, обществе.

Федотов  Г.П., Судьба и  грехи России /избранные статьи по философии русской истории и культуры

---

    Однако в послесергиевском монашестве можно различить два течения, прежде всего географически: северное и московское. Уже сам преподобный Сергий, уступая князьям и митрополиту,  отдавал своих учеников — Феодора,Афанасия, Андроника —  в строители и игумены московских и подмосковных монастырей. Другие ученики его — Кирилл Белозерский, Павел Обнорский — шли на север, за Волгу, не в города, а в лесную пустыню. Здесь намечается основная бифуркация русского подвижничества, чрезвычайно существенная, ибо за географическим излучением скрывается излучение духовное: разные направления аскезы. Вполне понятно, что созерцательная духовная жизнь была главной целью северных отшельников. Белозерский край, Кубенское

==309

озеро, южная окраина Вологодских лесов: Комельская, Обнорская, Нуромская пустыни, а за ними далекое поморье — вот главные очаги «заволжских старцев».

    Кириллов монастырь, после Сергиева, был для них вторым  духовным средоточием, питавшим их и тогда, когда (в конце XV века) Троицкая обитель утратила былую высоту духовной жизни. После Кирилловой и в тесной связи с нею в качестве таких иноческих метрополий, рассылающих  в пустыню все новые колонии, следует назвать Спасо-Каменный  монастырь на Кубенском озере, выделившуюся из него Глушицу св. Дионисия и уже в XVI веке обитель св. КорнилияКомельского.

     При изучении духовного содержания северного подвижничества мы встречаемся с двумя затруднениями: во-первых, почти все жития северных святых остаются неизданными;   во-вторых,  они  невыгодно  отличаются   от московской группы скудостью содержания и чрезмерной общностью  характеристик. Однако, благодаря исследованию  Кадлубовского(1), мы можем бросить взгляд и в недоступные нам рукописи, со страниц которых встают образы великих святых, некогда чтимых всей русской землей, а ныне почти забытых.

   Северные, «заволжские», группы подвижников хранят в наибольшей чистоте заветы преп. Сергия: смиренную кротость, нестяжание, любовь и уединение, богомыслие. Таков прежде всего величайший среди них — Кирилл, который именуется «противящихся  тихим увещанием, безымения учителем», «иже нань всуе гневающемуся благоуветливым». Эти святые легко прощают и оскорбителей своих, и разбойников, покушающихся   на .монастырское имущество. Преп. Дионисий  даже улыбается, узнав о похищении монастырских коней. Нестяжание в самом строгом смысле не личного, а монастырского отказа от собственности — их общий  идеал жизни. Преп, Кирилл отказывается от дарственных  сел с принципиальной мотивировкой: «Аще села восхотим держати, болми будет в нас попечение, могущее братиям безмолвие пресецати». Св. Кирилл предпочитает принимать милостыню. Но  вот Димитрий Прилуцкий(как и Дионисий Глушицкий)  отказывается даже от милостыни христолюбца, внушая ему отдать ее на питание рабов и сирот. Также отвергает дар князя преп. Иоасаф: «Злату и сребру несть нам треба». Разумеется, полнаянестяжательность есть идеал, от которого отступают даже самые строгие подвижники. По смерти святых основателей их мона-

________________________

1 Очерки по истории древнерусской литературы житий святых. Варшава, 1902.

==310

стыри богатеют; но и изменяя заветам святого, хранят память о них.

      Полная независимость от мира дает святому дерзание судить мира. Его обычная кротость и смирение не  мешают  ему выступать обличителем сильных мира сего. Св. Кирилл, оставивший отеческие поучения князьям, отказывается посетить князя Георгия Дмитриевича: «Не могу чин  монастырский разорити». Преп. Мартиниан, напротив, появляется в Москве в хоромах великого князя (Василия II),  заключившего  в оковы боярина вопреки данному слову:  «Не убоялся казни ниже заточения... но помяну Иоанна  Златоусого глаголюща, яко прощение царево ярости львове уподобися». Григорий Пельшемский обличает князя Юрия  Дмитриевича  и его сына Шемяку, неправедно захвативших великое княжение.

    Впрочем, эти столкновения с миром, как и всякий выход в мир, редки и исключительны. Северный подвижник  жаждет безмолвия. Павел Обнорский отправился у преп.  Сергия в уединение, не терпя и монастырского общежития:  «Яжев пустыне молва ничем же градских мятеж разнствует». Он же именует безмолвие матерью всех добродетелей.  В обнорских лесах преп. Павел поселился в дупле дуба, и  Сергий Нуромский, другой великий пустыннолюбец, нашел его здесь в обществе медведя и диких зверей, кормящим  птиц, которые сидели на голове его и плечах: этот  один образ оправдывает имя Фиваиды, данное русским  агиографом нашему северному подвижничеству.

    Жития  наши весьма скупо говорят о внутренней, духовной жизни святых. Все же Кадлубовскому удалось сделать  очень ценные наблюдения. Из отдельных формул, не совсем обычных в русской агиографии, но навеянных аскетикойДревнего Востока, мы можем сделать некоторые заключения: 1) внешняя аскеза, при всей суровости жизни,  подчинена внутреннему деланию: на ней сосредоточивается  внимание; 2)это духовное делание изображается как очищение ума и духовное соединение с Богом. «Сотвори ум  твой единого Бога искати и прилежать к молитве», — учит  св. Дионисий. А ученик его Григорий (Пельшемский) «в  вышних ум свой вперях и сердце свое очищах всех страстных мятеж». И Павел Обнорский  трудится, «зрительное  ума очищая»; 3) наконец, в редких случаях это духовное  делание изображается в терминах, которые являются техническими для умной молитвы  в практике исихастов. Их  значение становится понятным лишь в свете доктрины, в  полноте раскрытой на Руси Нилом Сорским. Так, о Павле  Обнорском его биограф говорит: «Зрительное очищая и  свет божественного разума собирая в сердце своем... и созерцая славу Господню. Тем сосуд избран бысть Святому

==311

Духу». Те же слова повторяются дословно в более позднем житии св. Иоасафа Каменского.

    Справедливость требует отметить, что оба последних жития с точной формулировкой умного делания составлены в XVI столетии, после трудов Нила Сорского. Тем не менее мы решаемся утверждать, с высокой долей вероятности, непрерывность духовной, мистической традиции, идущей от преп. Сергия к Нилу и его самого объясняющей. Момент  видений, характеризующих северное подвижничество, может только укрепить нас в этом убеждении: таково видение св. Кирилла Белозерского (голос Богоматери) и явление Спасителя преп. Иоасафу. Еще одно, последнее наблюдение. Мистическое самоуглубление, бегство в пустыню не мешает северным подвижникам прославлять любовь как «главизнудобродетелей» и излучать ее при всяком соприкосновении с людьми. О  ней внушает Дионисий Глушицкий  и его биограф. О ней говорит Иоасафу явившийся ему Христос. И контекст, и разъяснения не оставляют сомнений  в том, что эта любовь направлена не только к Богу, но и к человеку.

6.

   Личность и учение Нила Сорского слишком хорошо известны; это дает нам возможность, говоря о нем, лишь прочертить линии, связующие  его с русской традицией святости. Преп. Нил с учеником своим Иннокентием побывал на Святой горе и «в странах Цареграда», но до того он был постриженником Кириллова монастыря, сохранившего всю строгость первоначальной жизни. В близком соседстве с Кирилловым (в 15 верстах) он и основал свой скит в дикой болотистой чаще. Сочинения его, особенно Устав, представляют художественную мозаику цитат из греческих отцов мистического направления. Но многие из "них, как мы видели, были известны на Руси с конца XIV века. Житие его не сохранилось, но многочисленные послания его как бы изнутри освещают ту светлую и любовную  святость, которая течет из Сергиева источника. Его любовь находит слова поистине огненные. «О любимый мой  о Христе брат, вожделенный Богу паче всех...», «Не терплю, любимче мой, сохранити таинство в молчании, но бываю  безумен и юрод за братнюю пользу». И, однако, для умной  молитвы,  которой он посвятил себя, общение с людьми  становится уже тяжким бременем: приходящие к нему «не перестают стужати ми, и сего ради смущение бывает нам». Его смирение так велико, что он не желает быть

==312

ничьим учителем: «Написах писание сие... братиям моим  присны, яже суть моего нрава: тако бо именую вас, а не  ученики. Един бо нам есть Учитель». Известно завещание  Нила: «Повергните тело мое в пустыне — да изъедят е зверие и птицы; понеже согрешило есть к Богу много и не достойно погребения. Мне потщания, елико по силе моей,  чтобы быть не сподоблен чести и славы века сего никоторыя, яко же в житии сем, тако и по смерти». О нестяжании  его слышали и те, кто ничего, кроме этого, не слышал о  преп. Ниле. Горячий противник монастырского землевладения, он выступил против него на соборе 1503 года: «И  нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы черньцы по пустыням, а кормились бы с рукоделием». Его любовь к бедности так велика, что он хочет  распространить ее и на Церковь: «Сосуды златы и сребряны и самые священные не подобает имети, такожде и прочие украшения  излишние, но точию потребные церкви  приносити». Отступая здесь от господствующей русской  традиции, он ссылается на авторитет Златоуста и Пахомия  Великого. Но и в этой черте мы узнаем деревянные сосуды  и холщовые ризы преп. Сергия.