Владимир Коваленко - Крылья империи

• Название: Крылья империи
• Автор: Владимир Коваленко
• Издательство: Альфа-книга
• Жанр: Героическая фантастика
• Год: 2009
• ISBN: 978-5-9922-0338-7

Тембенчинский Михаил Петрович. Ротмистр лейб-кирасир. Туземный князь из Сибири на службе у государя российского. Крещен в православную веру. А то, что при этом пернат, крылат, из куньих и ближайшим родственником числит барсука, так кого это волнует, если князь толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А перья… А что перья? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…

---

Шпага с обиженным звоном выпала в траву. Впрочем, Лиэ она не интересовала — госпожа посол поспешно выхватывала из сумки свой импровизированный разговорник.

У Кужелева был весьма своеобразный французский язык. Учитель у него был хороший, причем настоящий француз, вот только из Франции уехал давненько и с тех пор не бывал. А уехал, между прочим, при Петре Великом, надеясь сделать карьеру военного инженера. Деваться, кроме варварской Московии, ему было некуда — по всей Европе его не ждал никто, кроме кредиторов. Преуспел немного: люди гордые, колючие и необязательные в денежных делах не только во Франции не процветают. Но все-таки выслужил себе в кормление деревеньку под Рязанью и почетную отставку с мундиром капитана. Жениться, кротом роя укрепления по удлинившейся русской границе, не удосужился. Потому, не имея своих детей, брался учить чужих — не денег ради, а просто от скуки. Французский язык удивительно скор — за три четверти века поменялся едва не наполовину. А те хорошие, уверенные слова, которыми Кужелев вооружил Лиэ Бор Нио, пусть и остались еще понятными, превратились в архаичную выспренность.

Может быть, именно это больше всего и помогло. Невероятное, сказочное существо и должно разговаривать невероятно. А сказка — всегда древность. Только вот сквозь эту древность просвечивали чудовищные канцеляризмы.

— Не соблаговолит ли прекрасная девица указать чужеземному послу кратчайший путь к ближайшему начальствующему лицу протектората Квебек, не относящемуся к администрации королевства английского?

Вот такое волшебное существо. Причем непонятно из чьих сказок. Лисьего цвета крылья, лицо, напоминающее морду настороженного горностая. Старинная роскошная одежда — Тембенчинский вне строя продолжал изображать ясновельможность. И отдал Лиэ парадный костюм, прихваченный на случай официальных встреч. Тусклый блеск росы на короткой «морской» шпаге Скуратова. И все еще качающийся куст за спиной, осыпающийся лепестками белых соцветий.

— Ты эльф?

Хотя бы рост подходит. А рыжих крыльев у ангелов не бывает. Ни у правильных, ни у мятежных.

— К прискорбию моему, я не изъясняюсь посредством французской речи. Умоляю ответствовать односложно и однозначно, да или нет, и не более. Еще раз прошу указать чужеземному послу дорогу…

Хорошее дело — после плотненького позднего обеда велеть распахнуть изморозные окна и встретить дымный морозный воздух ответным дымом громадной шкиперской трубки, по форме напоминающей классическую голландскую, но вмещающую раз в пять больше зловонного фимиама. Как всегда, непонимающе фыркнув, удалилась жена. Разбежались приглашенные к царскому обеду персоны. Привычно скривился Иоанн.

— И что за радость воздух портить?

Петр хохотнул.

— И это меня обвиняют в склонности к солдатскому юмору!

— А что я сказал смешного? Подышать морозцем — славно, но к чему дымить?

Петр промолчал, только выдохнул могутно, чтобы серая дымка смешалась с белесой, валившей сквозь стрельчатые рамы. Да, стрельчатые. Как Растрелли ни упирался, а кое-какие изменения в его проект по завершении внесли. Тяжелое и неблагодарное дело — переделывать барокко в готику. Царь был доволен, архитектор иногда подумывал — а не повеситься ли? Потому как вместо соразмерного и гармоничного шедевра получилась химера. Именно стрельчатые витражи, обрамляемые колоннами пышного ионического стиля, вызвали в мозгу императора Иоанна сравнение, которым он наконец решил с Петром поделиться.

— Химера — это создание вполне готическое, — заметил тот, выпуская очередное черное облако на волю из прокуренных легких.

— Я не о том. Просто Россия мне сейчас напоминает такую же химеру. Или даже нет. Она напоминает старую Россию, беременную чем-то новым. И вот это новое — как раз и есть химера.

— Угу, — согласился Петр, похлопывая по туго набитому животу под напряженными пуговицами едва не трещащего мундира, — сейчас вот рожу неведому зверюшку. Хочу умную и симпатичную. Как Виа Тембенчинская.

— Ты все сводишь к шуткам!

— Вот такая я несерьезная сволочь. Главный пакостник Европы.

— Но я говорю серьезно. И тебя прошу не ерничать хоть полчаса. Дело не в опасности очередной воинской потехи и не в возможности получить пулю на прогулке. Все куда хуже.

Петр снова пыхнул трубкой. Потом принялся задумчиво ее выколачивать.

— Страна меняется. Постепенно, плавно, поэтому незаметно. Обычному глазу. А вот у меня Господь сдернул пелену. Оглянись, брат! Просто оглянись по сторонам. И не узнаешь ни города, ни государства. Такого, каким оно было еще семь лет назад. Даже дома переменились. Что осталось от Адмиралтейства — шпиль? От Зимнего — колонны? На что похожи мы сами? Я не большой сторонник мирских радостей. Не святой, но слишком долго прожил без — и привык. Я помню, как меня выдернули из тюрьмы — на бал… Недавно случайно был на городском балу. Все было правильно и достойно. И ничто мне не кололо глаз, пока не увидел переминающуюся с ноги на ногу кучку иностранных дипломатов. Французский посол, австрийский, чей-то еще. Я к ним подошел, говорил какие-то незначащие фразы. А сам смотрел в их глаза. Видел в них страх и изумление. Понимаешь, Петр, тогда, семь лет назад, они были тут своими, ничем не отличались от русской знати, в чем-то даже задавали тон. Теперь же они выглядели ряжеными или варварами. Безусловно, чужими. Все эти туфли с бриллиантами на пряжках, чулки, кружевные манжеты, парики… Вы давно видели на улице человека в парике? Никого! Даже стариков из прошлых царствований! И еще — иностранные дипломаты были без жен.

Потому что явиться на сегодняшний русский бал в европейском наряде невозможно! Даже на маскарад. Также, как в кимоно или в сари. Нужно русское платье. А его они надевать не хотят. Видимо, считают неприличным. И вот стоят они, жмутся друг к другу, как белые люди в каком-нибудь Китае. А в глазах смертная тоска. И осознание — вчера они здесь были свои. Теперь чужие. Я тоже пришел в ужас. Безумие и страх заразны. Тут было понемногу и того, и другого. Я метался по залу и находил черты перерождения в знакомых лицах. Я видел стальной лик Румянцева, стальной, под тонкой кожей, как его погоны стальные под суконной оболочкой, руку, сжимающую рукоять ятагана. Шпаги придерживают не так. Я видел хищное рыло дельца с чертами графа Строганова. Чернышев, Шувалов, Спиридов… Искал знакомых — находил похожих на них людей другой нации, другой эпохи. О, если бы я мог поверить, что это оборотни или подменыши. Это были все те же люди. Просто то новое, что преобразовывает Россию, добралось до них и отметило несмываемой печатью. Я говорил с ними. Они ничего особого не замечали и казались себе самими собою. Я представлял их себе прежними — и они прежние казались мне смешны и нелепы. Наконец людской смерч забросил меня к зеркальной стене — и я встал лицом к самому себе. И не узнал себя. Суровые бесцветные глаза. Рот щелкой. Старообразные узловатые пальцы. Жесткие складки вдоль носа. Это я? Я понял яд Михаила Тембенчинского во время наших размолвок. Я видел в себе его друга — а он видел вот это! Тут музыка разорвалась, молнией ударил жезл распорядителя, громом ударило объявление. И явилась она, твоя любимица. Тембенчинская. Против обыкновения, не в мундире. А в своем запасном образе.

— Черная полька?

— Именно. Маскарадный костюм, архаика — семь лет назад. Мрачное великолепие, дух эпохи… У нынешней эпохи тот же дух. Вот она казалась естественной и правильной. Больше, чем все остальные. Она шла, и вокруг нее просто распространялась правильность и целесообразность. Она проходила — спины выпрямлялись, подбородки вздергивались, глаза загорались. Зал наполнялся исполненной чести горделивостью. Знаешь, как русские теперь кланяются? Даже царям, обоим сразу. Присмотрись. Голова сначала запрокидывается назад, потом резкий кивок — в нормальное положение и снова наверх, а уж оттуда, полегоньку возвращается назад. До такого даже поляки и испанцы не додумались, хотя других таких гордецов поискать.

Царь Иван выдохся и умолк — а человек всенепременно выдыхается и умолкает, если его не поощрять хотя бы отвлеченным угуканьем. Тишина — бич ораторов. Петр с детства выработал в себе свойство непрерывного молчания, даже под потоками упреков. Подробная опека со стороны тетушки Елизаветы к тому просто вынудила. Когда же Петру надо было что-то сказать, он писал. Например, докладную записку о вреде войны с Пруссией. Как не любила эту манеру Екатерина! Петр внутренне улыбнулся, выпуская клуб дыма. Иван, конечно, личность неуравновешенная, сиречь односторонняя. Мир для него по-прежнему остается местом, а не потоком. Прожил, не вылезая из Синода, полдюжины лет, и теперь ему кажется, что не он постарел и повзрослел, а мир сместился. Однако это все эмоции, измышление гипотез, от чего воротил нос великий Ньютон. Но — почему бы не произвести опыт? Или даже серию опытов? В соответствии с естественнонаучным подходом.