Дэвид Эберсхоф - 19-я жена

• Название: 19-я жена
• Автор: Дэвид Эберсхоф
• Издательство: Азбука, Азбука-Аттикус
• Жанр: Историческая проза
• Год: 2011
• ISBN: 978-5-389-02583-7

Двадцатилетний Джордан Скотт, шесть лет назад изгнанный из дома в Месадейле, штат Юта, и живущий своей жизнью в Калифорнии, вдруг натыкается в Сети на газетное сообщение: его отец убит, застрелен в своем кабинете, когда сидел в интернет-чате, а по подозрению в убийстве арестована мать Джордана — девятнадцатая жена убитого. Ведь тот принадлежал к секте Первых — отколовшейся от мормонов в конце XIX века, когда «святые последних дней» отказались от практики многоженства. Джордан бросает свою калифорнийскую работу, едет в Месадейл и, навестив мать в тюрьме, понимает: она невиновна, ее подставили — вероятно, кто-то из других жен. Теперь он твердо намерен вычислить настоящего убийцу — что не так-то просто в городке, контролирующемся Первыми сверху донизу. Его приключения и злоключения чередуются с главами воспоминаний другой девятнадцатой жены — Энн Элизы Янг, беглой супруги Бригама Янга, второго президента Церкви Иисуса Христа Святых последних дней; Энн Элиза посвятила жизнь разоблачению многоженства, добралась до сената США и самого генерала Гранта…

Впервые на русском.

---

У мамы на такие вещи был взгляд, свойственный всем Пионерам-Первопоселенцам: испытания, выпавшие на долю первоначальных Святых, никогда не могут быть превзойдены. Если говорить о труде и тяготах, я не сомневаюсь в том, что она была права. Но даже если так, работа на ферме угнетала мой дух.

— А ты хоть когда-нибудь задумывалась, почему мы все это делаем? — спросила я у мамы.

Лицо у мамы как бы застегнулось на все пуговицы. Его выражение подразумевало лишь одно: «Нет смысла задавать вопросы о воле Божьей». Моя мать — умная женщина с большим жизненным опытом. Она знала множество самых разных людей. Когда теперь меня спрашивают, как же случилось, что я такое долгое время продолжала верить в учение Церкви Мормонов, я говорю о маме. Дорогой Читатель, позволь мне сказать тебе вот что: Любовь и Доверие — сиамские близнецы, неразделимые, как Чанг и Энг.[104] Я любила свою мать и доверяла ее суждениям гораздо более, чем доверяла своим собственным. Каждый раз, когда тяжкий камень сомнения ложился мне на сердце, мама вдребезги разбивала этот камень своей любовью.

Время от времени Бригам заезжал на ферму проинспектировать ее работу и посетить меня. Проводя время с мужем в моей комнате наверху, я слышала, как играют во дворе сыновья, раскачиваясь на канате, укрепленном на большой акации. Когда приезжал Бригам, они шумели громче обычного, крича так, как никогда не кричали в его отсутствие. Лежа в объятиях мужа, я представляла себе, что каждый из них кричит мне: «Мама! Я о тебе не забыл!» За эту мысль я держалась во время посещений Бригама. Так мне удавалось выбросить его из головы, даже когда он был так близко.

Каждую неделю мы ездили в Солт-Лейк на воскресную службу, чтобы подкрепить свою веру. Служба в церкви длилась несколько часов, а с послеполуденными собраниями все вместе занимало большую часть дня. Кое для кого из Святых это представлялось также возможностью показать себя в обществе: некоторые женщины так гордо щеголяли в нарядных платьях, будто они были сшиты из покровов самого Христа. Некоторые мужчины — разумеется, далеко не все — хвастали своими успешными сделками, и богатыми урожаями, и новыми женами. Я понимаю — такой род тщеславия свойствен по воскресеньям не только Святым. Повсюду, где верующие собираются на богослужение, кто-то всегда стремится щегольнуть перед другими.

В это время я стала задаваться новыми вопросами. Я думала о людях по всей стране, да, в общем, по всему земному шару, от самого римского папы в высокой тиаре до тюрбаноносного халифа у турок. Они обращались к своим приверженцам и несли им — каждый на своем языке — свод непреложных истин, многие из которых были теми же, что проповедовал нам Бригам. Как могут столь многие люди претендовать на то, что владеют ключом к Истине Господней? Тогда я не была способна внятно сформулировать этот вопрос или другие, подобные ему, во всяком случае так, как сформулировала сейчас, на этой странице. Но вопросы возникали, формируясь, как, по моим представлениям, формируется жемчужина, медленно и с трудом становясь правдой. Это было почти неощутимое чувство, однако по воскресеньям я замечала, как оно шевелится во мне где-то внутри, в самой глубине души. Пройдут годы, прежде чем я сумею вполне распознать эту жемчужину.

Более всего в уме моем запечатлелась одна из проповедей. Прошло много недель с тех пор, как я получала какие-либо известия от мужа. Моя повседневная жизнь была заполнена таким количеством разнообразных дел, что многие дни проходили без того, чтобы имя или образ мужа хоть раз пришли мне в голову. Со временем Бригам превратился в фигуру весьма отдаленную, подобно тому как далеки от нас известные люди в Вашингтоне. Разумеется, мы знаем об их существовании, ибо мы читаем их заявления и произнесенные ими речи. Однако многим из нас они представляются не более живыми, чем древнеримский государственный деятель, описанный в учебнике истории, представляется сегодня студенту. Таково было мое доброе мнение о собственном муже, когда в одно прекрасное воскресенье он принялся проповедовать о своих женах:

«Сказать ли вам теперь слово о том вопросе, который беспокоит большинство наших мужчин и женщин? Об истине, какую взыскуют большинство наших Братьев и Сестер? Открыть ли вам, какие расследования занимают более всего ваши мысли? Мне все это известно, ибо я много путешествую по Территории, заезжая в самые отдаленные колы, чтобы приветствовать верующих, где бы они ни были. И где бы это ни было, до меня всегда доносится тот же самый вопрос. А теперь я поделюсь им с вами. „Брат Бригам, — спрашивает меня искренний мужчина или искренняя Сестра, а иногда даже искреннее дитя, — Брат Бригам, скажи мне, сколькими миссис Янг ты обладаешь? Сколько женщин спят ночью в Львином Доме? Сколько раз был ты запечатлен?“ Господи, да неужели это самый глубокий вопрос, какой вы можете обратить ко мне? Вы свободны задавать мне любые вопросы, спрашивать меня обо всем, что занимает ваш ум, и тем не менее именно это — первое, что срывается с ваших уст. Как хотел бы я, чтобы вы спросили меня о чем-то ином. Брат Бригам, как мне узнать, праведно ли я живу? Служу ли я Царствию Небесному? Люблю ли я жену свою? Люблю ли я мужа? Люблю ли я свою дочь или своего сына? Брат Бригам, чего хочет от меня наш Отец Небесный? Как мне узнать, Божье ли я дитя? Братья, Сестры, Святые, где бы вы ни были, — почему же не эти вопросы и не многие другие, подобные им? Почему же не просвещенные вопросы о служении, о смирении, о религиозном рвении? О том, как зло всюду побеждается миром? Почему не об изучении Евангелия? Не об Откровениях? Почему никогда я не слышу вопроса: Брат Бригам, скажи, как мне стать настоящим Святым? Вместо этого непрестанно: расскажи мне про свою постель! Прислушивайтесь к своим словам, ибо в них — вся правда о вашем духе, и такими они и пребудут».

Эта проповедь, надолго оставшаяся в памяти у многих и еще до этого распечатанная, дала положительный эффект, утихомирив критиков Бригама. Она вооружила его защитников необходимой риторикой для ответов на многие вопросы по поводу полигамии. Она вызвала у многих людей, чье любопытство было вполне естественным, чувство, что они чуть ли не богохульствуют, задаваясь вопросами о таких вещах. Она перенесла злодеяние с Бригама на его оппонентов. К концу проповеди его столь впечатляющие слова окончательно стерли вопрос: «Брат Бригам, а действительно, сколько у тебя жен?» — из памяти тысяч Святых Юты.

Что же касается меня, эти прекрасные слова весьма послужили бы укреплению моей угасающей веры, будь они хотя бы наполовину правдивы.

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЖЕНА Глава девятнадцатая Мое Пробуждение

Мы прожили на ферме Форест-Фарм уже более трех лет, когда однажды от Церкви явился представитель и объявил нам с мамой, что в наших услугах более нет надобности и что утром за нашими пожитками прибудет фургон. Я не знала этого человека. Это был один из многих вышколенных, энергичных молодых людей, работавших при Церковной администрации. Он сообщил мне, что меня переселяют в новый дом в городе, а маму отправляют домой.

— Домой? — спросила мама. — Куда домой?

Молодой человек просмотрел письмо, но не смог найти ответа на этот вопрос.

— К вам домой, как я предполагаю.

— Тут нечего предполагать, мой мальчик.

Лицо молодого человека сияло юношеской свежестью, которая никого не заботит, пока не исчезнет. Не знаю, о чем он думал, к чему стремился, как глубока была его вера, но я могла себе представить, что он мечтал о богатстве и о доме, достаточно большом, чтобы вместить много жен. А почему бы и нет? Конечно, многие мужчины в Дезерете оставались верны и преданы своей первой и единственной жене. Семейная жизнь рядового человека здесь не отличалась от семейной жизни рядового человека в Вавилоне.[105] Однако среди церковных лидеров, как и среди правителей Территории Юта — а это были одни и те же люди; среди тех, кто управлял промышленностью и земельными ресурсами, а также распределением воды; кто занимал высокие посты в милиции и полиции; кто распоряжался поставками продовольствия и охранял дороги между поселениями; среди людей, заведовавших почтой и среди судей, что правили с судейской скамьи, — среди всех этих людей многоженство было распространенным и любимым обычаем. Разумеется, этот юноша, служивший представителем Бригама в таком сугубо личном деле, желал бы того же самого и для себя. Я сказала ему, что завтра утром буду готова.

На следующий день я с мальчиками поселилась в большом, красивом доме готического стиля, построенном из светлого необожженного кирпича, рядом с Храмом. Самой замечательной чертой этого дома было великолепное витражное окно с изображением золотого улья, окруженного лилиями и роскошными плодами. (Со времени моего отступничества это окно стало известным и привлекает любопытствующих посетителей Дезерета, ибо многим людям хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на мое прежнее обиталище, а это уникальное окно подтверждает, что я и правда когда-то обитала там, внутри.) Должна — из справедливости к Бригаму — признать, что мой новый дом был просторен, чист и в очень многих отношениях приятен, и, что важнее всего, он был мой. Мне было бы невозможно жаловаться на такое прекрасное жилье, если бы две несообразности не омрачали мои дни в этом доме. Во-первых, маме не разрешалось жить там со мной. Бригам заявил, что не может больше позволить себе ее содержать, а ведь ее содержание вряд ли требовало хоть сколько-нибудь значительной суммы.