Ингеборг Бахман - «Время сердца». Переписка Ингеборг Бахман и Пауля Целана

• Название: «Время сердца». Переписка Ингеборг Бахман и Пауля Целана
• Автор: Ингеборг Бахман
• Издательство: Иностранная литература
• Жанр: Разное
• Год: 2012

Первая публикация октябрьского номера «ИЛ» озаглавлена «Время сердца» ипредставляет собой переписку двух поэтов: Ингеборг Бахман (1926–1973) и Пауля Целана (1920–1970). Эти два автора нынеимеют самое широкое признание и, как напоминает в подробном вступлении к подборке переводчик Александр Белобратов относятся «к самым ярким звездам на поэтическом небосклоне немецкоязычной поэзии после Второй мировой войны». При всем несходстве судеб (и жизненных, и творческих), Целана и Бахман связывали долгие любовные отношения — очень глубокие, очень непростые, очень значимые для обоих. «Встречу двух поэтов, двух миров, двух сердец в их личной переписке» и показывает настоящая подборка. Перевод Татьяны Баскаковой и Александра Белобратова.

---

И в первую очередь: прямо сейчас отправь Ровольту[50] рукопись. Я, разумеется, свою рукопись посылать не стала[51], потому что не хочу, чтобы нас снова «сталкивали» друг с другом, и чтобы не повторилась ситуация как в Ниендорфе[52]. Моей вины там не было, а ты обвинил меня — что же скажешь на этот раз? Пойми, я не могу послать свою рукопись. На днях я дам Ровольту окончательный ответ.

Я снова виделась с Нани и Клаусом. Мне нелегко далось рассказать им о тебе и о тех днях в Германии; тем более трудно, что я не знаю, как ты теперь к этому относишься, с определенной дистанции. Мне и самой пока еще неясно, почему возникли тогда все эти трения и напряженность. Я лишь отчетливо вижу, что наш первый разговор уничтожил все мои надежды и старания прошлых лет, что ты сумел обидеть меня намного сильнее, чем я тебя когда-нибудь обижала. Не знаю, удалось ли тебе уже дать себе отчет в том, что ты мне тогда сказал, в тот самый момент, когда я приняла окончательное решение перебраться к тебе, вновь обрести тебя, отправиться с тобой в «джунгли» — неважно, в какой форме; и я не понимаю лишь одного: почему ты через несколько часов или дней, когда мне уже было известно, что ты уходишь к другой, стал упрекать меня в том, что я не была с тобой рядом в этих самых немецких «джунглях». Ответь мне, как я могу быть рядом с тобой, если ты уже давно ушел от меня? Во мне все холодеет от мысли, что все произошло уже давно и я этого не почувствовала, что я была такой непонятливой.

Но я хочу попытаться сохранить дружбу, которую ты мне предлагаешь. Ей долго еще будет мешать то самое смятение, от которого долго еще будет несвободна и твоя дружба со мной.

Но я и теперь всем сердцем с тобой.

Ингеборг.

Нани очень сердится*, что я не вернула ей рукопись, а отдала тебе. Пожалуйста, пришли нам ее поскорее.

Кроме того, для радиопередачи и для журнала «Фурхе»[53] мне срочно требуются последние твои стихотворения, примерно десять или двенадцать. Проф. Фихтнер недавно звонил мне и спрашивал о них. Пусть там будут «Вода и огонь» и «Сделай горьким меня»[54], ладно?

*Она действительно осыпа́ла меня упреками!

38. Ингеборг Бахман — Паулю Целану

Вена, 29 июня 1953 года

Прости, что я лишь сегодня благодарю тебя за стихи. Я не могла собраться с духом.

Нани и Клаус много рассказали мне о Париже, и теперь мне не так тяжело писать это письмо.

В августе уеду из Вены, поеду в Италию, обратно я не вернусь[55].

Мне теперь очень жаль, что я не смогла приехать в мае. Для меня твои стихи — самое ценное из того, что я беру с собой.

Желаю тебе счастья и знаю, что оно к тебе теперь придет.

Ингеборг.

47. Пауль Целан — Ингеборг Бахман

Париж, 20.10.1957

Кёльн. На Подворье[56]

Время сердца, при —
грезившиеся —
цифрами полуночи.

Что-то сказано в тишину, что-то умолчано.
Что-то своею дорогой ушло.
Изгнанное и Забытое
приют обрели.
………………………………
О, соборы.
О, соборы невидимые,
о, реки укромные,
о, часы глубоко внутри нас[57].

Париж, набережная Бурбон, воскресенье, 20 октября 1957,

половина третьего

48. Пауль Целан — Ингеборг Бахман

<Париж> 25 октября 1957 года

Я, Ингеборг, могу понять, что ты мне не пишешь, не можешь писать, не будешь писать: я осложняю тебе жизнь своими письмами и стихами, осложняю еще больше, чем когда-либо прежде.

Скажи только: стоит ли мне тебе писать и посылать стихи? Стоит ли приехать на несколько дней в Мюнхен (или еще куда-то)?

Ты же понимаешь: поступить иначе я не мог. Поступи я иначе, это бы означало, что я отрекаюсь от тебя — а на это я не способен.

Успокойся и не кури так много!

Пауль.

49. Пауль Целан — Ингеборг Бахман

<Париж> 25.X.57

Сегодня — забастовка почтовых служащих, сегодня письма от тебя не будет.

Во французской газете я прочитал афоризм: «Il est indigne des grands cœurs de répandre le trouble qu’ils ressentent»[58].

И все-таки! Вот:

Через два часа:

Еще одно, потому что оно не вправе остаться невысказанным:

Мое «…Ты знаешь, куда он указал»[59] должно быть дополнено так: указал в гущу жизни, Ингеборг, в жизнь.

А почему я завел об этом разговор: чтобы освободить тебя от ощущения вины, проснувшегося, когда знакомый мир для меня исчез. Чтобы освободить тебя от него навсегда.

Ты должна, ты обязана мне написать, Ингеборг.

51. Ингеборг Бахман — Паулю Целану

Мюнхен, 28. 10 1957

Я СЕГОДНЯ НАПИШУ ОЧЕНЬ ТРУДНО ПРОСТИ ИНГЕБОРГ.

52. Ингеборг Бахман — Паулю Целану

Понедельник, 28 октября 1957 года

Мюнхен

Пауль!

Десять дней назад пришло твое первое письмо. Я с тех пор каждый день собираюсь ответить и никак не соберусь, все веду с тобой многочасовые, полные отчаяния разговоры.

Сколь многое мне приходится вычеркивать в письме! Поймешь ли ты меня, несмотря на это? Прибавишь ли ты к нему те минуты, когда у меня перед глазами только твои стихи, или только твое лицо, или «Nous deux encore»?[60]

Ты ведь знаешь, мне не у кого попросить совета.

Я благодарна тебе, что ты все рассказал жене, ведь «уберечь» ее от этого — значило бы стать еще более виноватым и унизить ее. Ведь она есть то, что она есть, и ты ее любишь. Но ты догадываешься, какое значение имеет для меня то, что она все приняла и поняла? И какое — для тебя самого? Ты не имеешь права бросить ее и вашего ребенка[61]. Ты мне ответишь, что это, де, уже случилось, что она уже брошена. Но я прошу тебя, не бросай их. Надо ли мне приводить какие-то доводы?

Если мне придется думать о ней и о твоем ребенке — а мне придется думать о них всегда, — то я не смогу обнимать тебя. Больше я ничего не знаю. Ты говоришь, что продолжение означает: «в жизнь». Это годится для пригрезившихся во сне. Но неужели мы — всего лишь пригрезившиеся? И разве какое-то продолжение не случалось всегда, и разве мы уже не разочаровывались в такой жизни, не разочарованы в ней и сейчас, когда считаем, что все дело в одном только шаге — за порог, в ту сторону, вместе?

Вторник: я снова не знаю, что еще написать. Я не могла уснуть до четырех утра и все пыталась заставить себя писать дальше, но не могла больше прикоснуться к бумаге. Мой самый любимый Пауль! Если бы ты сумел приехать в конце ноября! Я мечтаю об этом. Вправе ли я? Нам надо сейчас увидеться.

В письме к принцессе[62] я вчера, чтобы не отмалчиваться, написала несколько слов о тебе, слов «сердечных». Раньше мне это, несмотря ни на что, давалось много легче, потому что я была счастлива, когда произносила твое имя или писала его. Теперь же мне приходится чуть ли не просить у тебя прощения за то, что не сохраняю твое имя для себя одной.

Но мы оба знаем, каково это — быть вдвоем среди других. Только теперь это больше не будет нас сковывать.

Когда неделю назад я приехала в Донауэшинген, у меня вдруг возникло желание сказать все, необходимость сказать все[63] — как тогда, в Париже, и тебе пришлось сказать все. Но ты должен был сказать, а мне такого даже не позволили, я ведь свободна и потеряла себя в этой свободе. Понимаешь, что я имею в виду? Однако это всего лишь мысль, выхваченная из длинной цепочки размышлений — одной из тех, что сковывают меня.

Ты сказал, что навсегда примирился со мной, я этих слов никогда не забуду. Следует ли мне теперь полагать, что я снова делаю тебя несчастным, снова несу раздор и разрушение, ей и тебе, тебе и мне? Для меня непостижимо, как можно быть настолько проклятой.

Пауль, я отсылаю письмо в том виде, в каком оно написалось, я очень хотела бы быть гораздо более точной. — Я еще в Кёльне хотела тебе сказать, попросить тебя еще раз прочитать «Песни на путях бегства»[64]; той зимой, два года назад, я была у последней черты и приняла твой отказ. Я больше не надеялась, что буду оправдана. Да и к чему?

Ингеборг.

Вторник, вечером:

Сегодня утром я писала тебе: нам надо сейчас увидеться.

В этом есть большая неточность, и я ее уже ощущаю, ты мне ее должен простить. Ведь мне не отмахнуться от моих же слов: ты не имеешь права бросить ее и вашего ребенка.

Скажи, считаешь ли ты несовместным, что я хочу тебя увидеть и все же говорю тебе такие вещи?

52.1. Приложение Из «Песен на путях бегства» VII

Там, во мне, глаза твои — окна
в тот край, где живу я при ясном свете.

Там, во мне, грудь твоя — море,
что влечет в глубину, на самое дно.

Там, во мне, твои бедра — пристань
Для моих кораблей, приплывших
Из дальних рейсов.

Счастье вьет серебряный трос —
Я на привязи прочной.
Там, во мне, рот твой — пухом выложенное гнездо
Для птенца-подлетка, моего языка.
Там, во мне, твоя плоть,
                              словно плоть светоносная дыни,
Сладостна бесконечно.
Там, во мне, жилы твои — золотые,
И я золото мою слезами, однажды
Оно принесет утешенье.

Ты получишь высокий титул, обнимешь владенья,
Дарованные отныне.
Там, во мне, под ступнями твоими — не камни дорог,
А навечно мой бархатный луг.
Там, во мне, твои кости — светлые флейты,
Я из них извлекаю волшебные звуки,
Что и смерть околдуют…[65]

53. Пауль Целан — Ингеборг Бахман