М Ройзман - Все, что помню о Есенине

• Название: Все, что помню о Есенине
• Автор: М Ройзман
• Жанр: История

---

Только подумать, что к этим иконам верующие люди прикладывались, молились па них!

Я вспоминаю: как-то ехал с Есениным па извозчике на Садово-Триумфальную к Якулову, затянувшему работу над рисунками для журнала "Гостиница для путешествующих в прекрасном". Когда сани поравнялись со Страстным монастырем, Сергей посмотрел на памятную стену и спросил:

- Как думаешь, не забудут, что я бросил бомбу в это монастырь?

Увы! Не только забыли о "бомбе", но и о самом Есенине не вспоминали в течение тридцати лет после его смерти. Ни один критик, историк литературы, литературовед, литератор (не исключаю из этого числа самого себя!) на страницах нашей печати не забили тревогу о том, что мы непростительно предаем забвению неповторимое наследство великого советского поэта!

8

Клуб Чрезвычайного отряда. "Песня о собаке".

Шефы М. И. Калинин и В. Д. Бонч-Бруевич. Демьян Бедный.

Концерт

Я упоминал о том, что работал в культурно-просветительной комиссии Главного Воздушного Флота. Она помещалась в Петровском парке напротив бывшего особняка Манташева, где находился Главвоздухфлот. Во главе комиссии стоял литератор С. М. Богомазов, работали театральная секция, кружок по ликвидации безграмотности, литкружок и литчасть при театральной секции. Я научился говорить вступительное слово перед спектаклем или концертом, рассказывать в литкружке о творчестве писателя или поэта, организовывать тематические концерты и т. п. Эту работу я совмещал с занятиями на факультете общественных наук (бывший юридический) в Московском университете.

Меня вызвал член объединенного старостата факультетов, ведающий нашими воинскими делами, и сказал, что мне дают серьезное поручение.

На следующей неделе я вошел в здание, ВЧК, в {58} кабинет комиссара Чрезвычайного комиссариата по охране центрального правительства Советской республики. Комиссар, или, как его именовали, чрезвычайный комиссар, был среднего роста, коренастый, узкоглазый, в военной гимнастерке и брюках навыпуск защитного цвета. Он напомнил о покушении на В. И. Ленина, убийствах М. С. Урицкого, В. Володарского, о раскрытии петроградской контрреволюционной организации "Национальный центр" и т. п. Вот почему при Чрезвычайном комиссариате был организован отряд особого назначения для охраны нашего правительства в Кремле.

На лето 1920 года члены правительства и Центрального Комитета РКП (б) собирались переехать со своими семьями в Тарасовку, где и должен был работать отряд. Отряду был необходим отличный клуб: концерты и спектакли будут посещать не только бойцы и командиры, но и члены правительства. Мне предлагалось, что называется, на ходу включиться в организацию этого клуба.

Весной я поселился в Тарасовке и наблюдая за ремонтом клуба. Собственно, это был дачный театр с открытой сценой и местами для зрителей. Я обратил внимание чрезвычайного комиссара на то, чтобы была, как следует отремонтирована крыша сцены и во время дождя не протекала, иначе придется отвечать за промоченные декорации и бутафорию.

Однажды комиссар сказал, чтобы я после обеда зашел к группе перебравшихся в Тарасовку бойцов и что-нибудь почитал им. Я доложил об этом командиру отряда и заявил, что прочту конникам рассказ Куприна "Изумруд". Но он объяснил, что среди бойцов много охотников и лучше бы я достал книгу о собаках.

Придя в отряд, я прочел бойцам "Историю щенка Чинка" Э. Томпсона-Сэтона, она им понравилась. После чтения обещал подойти комиссар и выступить с сообщением о боях с интервентами, но опоздал. Бойцы попросили, чтоб я прочел еще что-нибудь. Я вынул свой блокнот, где была записана "Песня о собаке" Есенина. Я уже слышал раза два, как он ее читал, и выполнил их просьбу. Последнюю строфу я знал наизусть:

И глухо воя от подачки,

Когда бросят ей камень в смех

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег.

С. Есенин, Собр. соч., т. 1, стр. 187. {59}

Я смотрел на бойцов, уже побывавших на фронтах гражданской войны, - многие были ранены, контужены, оперированы, - они вытирали глаза, сморкались, кашляли. А потом забросали меня вопросами о Есенине...

Многих бойцов после медицинского переосвидетельствования не пустили на фронт. Одни остались в Чрезвычайном отряде, другие вступили в конную милицию. Некоторые из них заходили ко мне в Москве и были довольны, когда я им давал сборники со стихами Есенина. Кстати, эти знакомства отчасти помогли мне в сороковых годах вплотную взяться за милицейскую тематику. (Повесть и сценарий "Дело No 306", "Волк" и др.)

Над клубом Чрезвычайного отряда шефствовали председатель ВЦИК М. И. Калинин и управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич. Они узнали о моем выступлении перед бойцами. Зайдя в клуб, чтобы посмотреть на ремонт, спросили о Есенине. Они были осведомлены об его четверостишии на стене Страстного монастыря.

- Грубовато! - заявил Владимир Дмитриевич, поглаживая свою каштановую бороду. - Убеждать верующих надо потоньше.

- Да они сами знают, что вытворяли монашки в монастыре! - ответил я.

- Многие знали, - согласился Бонч-Бруевич. - Но жертвовали деньги на монастыри, и монастыри процветали. Нет! Нет, надо поубедительней!

Михаил Иванович поправил очки на носу, а за стеклами сверкнули лукавые глаза.

- И похладнокровней, - добавил он. - Похладнокровней! Зачем было лезть на стену?

В мае я шел по Тарасовке мимо станции, где в ожидании пригородного поезда на скамейках сидели несколько человек. Женщина в ситцевом платочке, выцветшем платье, порыжелых сапогах украдкой торговала великими ценностями того времени: пачками махорки и кусками газеты для "козьих ножек". По платформе неуверенной {60} походкой брел парень в неподпоясанной рубашке с повешенной на плечо гармошкой, которая до отказа распустила узорные мехи; позади шагала плечистая баба и ругала его за то, что он опять "нажрался ханжи".. На другой стороне платформы брел дородный босой старик с окладистой бородой, с длинными волосами, в холщовой пропотелой рубахе, в широких портах. Он нес на груди небольшой иконостас и собирал деньги на построение храма божьего. В сшитом из зеленой драпировки с белыми цветами платье, в красной косыночке, бойкая остроносая девчонка, обмакнув кисть в ведерко с клейстером, помазала деревянный щит и наклеила на него сегодняшнюю "Правду". Там черными жирными буквами было напечатано о боях с белополяками.

Я перешел рельсы, двинулся по дорожке вдоль полотна железной дороги. Только свернул на просеку, как мимо меня сломя голову промчался мальчишка лет семи-восьми, а за ним бежал длинноногий кондуктор, держа в руке веревку, на которой обычно сушат белье.

- Стой, Мишка! Все равно выдеру!

С другой стороны просеки наперерез кондуктору бросился высокий человек, и я сперва не узнал Демьяна Бедного. Он перепрыгнул кювет, вырос перед кондуктором и вырвал из его рук веревку. Тот закричал, что этот мальчишка его сын - опрокинул и разбил настольную лампу, куда была налита бутылка керосина, и он, отец, хочет его наказать.

- Бить ребенка такой веревкой? - спросил Ефим Алексеевич с гневом.

- Вам что за дело? - заорал кондуктор. - Кто вы такой?

В эту секунду я уже добежал до места перепалки и, переводя дыхание, заявил:

- Это - Демьян Бедный!

Кондуктор понизил тон, говоря, что теперь он с семьей остался без света, а его пачки стеариновых свечей хватит ненадолго. Ефим Алексеевич сказал, что пришлет ему настольную лампу и бутылку керосина, но предупредил: если кондуктор будет бить сына, то прочтет о себе в газете.

Познакомился я с Демьяном Бедным в прошлом году в книжной лавке Дворца искусств, куда заходили многие писатели и поэты. Ефим Алексеевич, страстный {61} библиофил, покупал редкие старинные книги, и я по его просьбе звонил ему по телефону, когда в лавку поступало то, что его интересовало. Бывал я у него на квартире в Кремле, и он показывал мне уникальные книги своей великолепной библиотеки. Заглядывал я к нему и на Рождественку. В 1932 году по радио много раз передавали мою радиокомедию "Король пианистов", положительно оцененную рецензентами. В следующем году Демьян Бедный писал для радио пьесу "Утиль-богатырь", и я ему консультировал. Наши отношения были дружелюбными, и Ефим Алексеевич иногда рассказывал о своей горькой жизни.

Вот и сейчас, когда мы идем на дачу Наркомпрода, которая высоко стоит па берегу Клязьмы, он говорит, что не может видеть, как бьют детей: его в детстве били родители. Потом я понял, что в заступничестве за мальчика еще сыграла роль отцовская любовь, которую Демьян Бедный испытывал к своему единственному долгожданному сынишке Дмитрию.

На даче Наркомпрода Ефим Алексеевич пошел к своим знакомым и просил подождать его. Я увидел сидящего на террасе наркома Цюрупу. День стоял жаркий. Александр Дмитриевич был в белой русской рубашке с расстегнутым воротником, читал газету. Я поднялся на террасу, представился ему, он протянул мне руку. Это был высокий широкоплечий мужчина с открытым спокойным лицом, серыми глазами, седоватыми, зачесанными назад легкими волосами. У него была добрая, приоткрывающая зубы улыбка, мягкий голос и сильные руки.