М Ройзман - Все, что помню о Есенине

• Название: Все, что помню о Есенине
• Автор: М Ройзман
• Жанр: История

---

Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая

Знак того, что вместе нам сгореть.

То кольцо надела мне цыганка.

Сняв с руки, я дал его тебе,

И теперь, когда грустит шарманка,

Не могу не думать, но робеть.

{71} Действительно, попугай у гадалки-цыганки вынул Сергею обручальное кольцо. Это было накануне женитьбы Есенина на С. А. Толстой, и он подарил это дешевенькое колечко своей невесте, которая и носила его. Однако следует обратить внимание на последнюю строфу этого стихотворения, в которой поэт сомневается - не отдаст ли нареченная это кольцо кому-нибудь другому:

Ну и что я! Пройдет и эта рана.

Только горько видеть жизни край.

В первый раз такого хулигана

Обманул проклятый попугай.

С. Е с е н и н. Собр. соч., т. 3, стр. 75.

Разве из этих строк не следует, что дальновидный Есенин еще до женитьбы чувствовал непрочность брака с С. А. Толстой? Так и было впоследствии, о чем расскажу потом.

И следует еще раз напомнить, что в юности Сергей обожал песни своей матери Татьяны Федоровны, своих сестер, особенно младшей Шуры. Он и сам, когда у него собирались гости или, находясь в гостях, не упускал случая спеть хором любимые им песни: "Прощай, жизнь, радость моя" или "Нам пора расстаться, мы различны оба" (А. Есенина. Родное и близкое. М., "Советская Россия" 1968, стр. 65.)

Я шел от Пречистенских (Кропоткинских) ворот к Никитским. На бульварах голые деревья стояли по колено в снегу, по мостовой плелись на санях редкие извозчики, покрикивая и постегивая своих отощавших лошадей, а ближе к тротуару москвичи-счастливцы везли на саночках только что выданные учрежденческие пайки. Окна в верхних этажах домов кой-где были забиты фанерой, внизу на стенах клеили манифесты, приказы и экстренные выпуски газет, в воротах, еще обитых досками, продавали полученную по карточкам махорку и газету для цигарок. Напялив на себя две кофты, две юбки, шубу, надев валенки и повязав голову платками, расторопная тетка торговала у Арбатских ворот пшенной кашей: поставила кастрюлю на жаровню, села на низкий стульчик и юбками прикрыла свое торговое заведение.

{72} От Никитских ворот я пошел мимо кинотеатра "Унион" (ныне Кинотеатр повторного фильма) и нагнал Есенина. Он увидел в моих руках стопку книг, журналов, брошюр и спросил:

- Что несешь?

- Я случайно встретился с графом Амори.

-С графом Амори? - удивился он. - Зайдем к нам!

Разговор происходил неподалеку от книжной лавки "Артели художников слова", и мы вошли туда. Есенин сказал, что сейчас я расскажу о графе Амори. Кожебаткин в выутюженном, но повидавшем виды костюме, в белой манишке и воротничке, в коричневом галстуке, потер худые руки и пустил первую стрелу иронии:

- Ах, великий писатель земли русской еще изволит здравствовать!

Айзенштадт, сняв очки, склонив голову и приблизив какую-то старинную книгу почти к левому уху, рассматривал одним глазом пожелтевшие страницы. Он тоже был в чистеньком старом костюме, в шерстяном жилете и уцелевшем от довоенных времен черном галстуке бабочкой.

- Нет, эту книгу не возьмем, - сказал Давид Самойлович женщине и ответил Есенину: - Иду, иду!

Я не был подготовлен к тому, чтобы рассказывать о графе Амори. Да и знал о нем немного. В дореволюционное время граф выпускал продолжение романов: "Ключи. счастья" Вербицкой, "Ямы" Куприна, "Похождения мадам X" и т. п.

Я начал свой рассказ с того, что был в общежитии революционного Военного совета у Пречистенских ворот.

- Заходил к старому другу? - спросил Кожебаткин ехидно.

- Заходил по делу устного сборника, - ответил я, - который веду в клубе Реввоенсовета.

Потом, продолжал я, пошел в буфет общежития, а у меня под мышкой были первые сборники, изданные имажинистами, и рукописные книжечки. Когда я завтракал, ко мне подошел напоминающий провинциального актера мужчина среднего роста, с брюшком, рыжий, с невыразительным лицом и хитрыми серыми глазками. Глядя на мои сборники и книжечки, он спросил, не пишу ли я стихи. Услыхав утвердительный ответ, мужчина отступил на шаг, отвесил церемонный поклон и представился:

{73}

- Продолжатель сенсационных романов - граф Амори.

- Ах, сукин сын! - воскликнул Есенин так непосредственно и весело, что мы захохотали.

А я, чтобы не растекаться по древу, сказал, что граф повел меня в свой "кабинет", заставленный кастрюлями и бутылками, и дал мне "Желтый журнал", который выпускал после Февральской революции. Есенин взял один номер и прочел вслух:

"Ему, Бульвару, его Разнузданности, Бесстыдству улицы, где все честнее и ярче, чем в тусклых салонах, мои искренние пожелания, мои мысли и слова"...

- Почти манифест! - проговорил Айзенштадт.

Мариенгоф листал другой номер "Желтого журнала".

- Это не так плохо для графа, - сказал он и прочитал нам: - "Когда мне говорят: вор! плагиатор! я вспоминаю глупую рожу рогатого мужа, который слишком поздно узнал об измене жены".

-Циник! - произнес с возмущением Айзенштадт.- Наглый циник!

- В философской школе циников был Диоген... - начал было Мариенгоф.

-Днем с фонарем искал человека! - подхватил Кожебаткин.

- Диоген был против частной собственности! - перебил его Есенин.- Жил в глиняной бочке! А вы, Александр Мелентьевич, в плохо натопленной комнате не желаете почивать!

Сергей взял из моей пачки брошюрку "Тайны русского двора" ("Любовница императора"), которую граф Амори издавал в Харькове выпусками с продолжением, пробежал глазами несколько строк и засмеялся:

- Вот разберите, что к чему? - предложил он. - "Зина встречается с Распутиным, и, благодаря демонической силе, которую ученый мир определил, как "половой гипноз", приобретает ужасное влияние на молодую девушку";

Мы засмеялись.

- Ты не знаешь, - спросил Сергей, - как настоящая фамилия графа? Пузырьков!

-Их сиятельство граф Пузырьков! - подхватил Кожебаткин.

Я рассказал, что видел написанный маслом портрет {74} графа Амори в золотой раме: граф в красных цилиндре и пальто, с большой рыжей бородой.

Айзенштадт взял из моей пачки написанный красками от руки плакатик: "Дешевые, вкусные обеды в столовой, напротив храма Христа спасителя, дом 2. Граф Амори"!

- Конец продолжателя сенсационных романов! - проговорил Давид Самойлович.

Вдруг Есенин спросил, какой знаменитый писатель выпустил первый том романа, а второй подложный издал прохвост вроде графа Амори. Все молчали. Айзенштадт сказал, что кто-то издал продолжение романа Ариосто "Неистовый Роланд". Но это не было ответом на вопрос Сергея, и, наконец, он после большой паузы объяснил:

- Второй подложный том "Дон Кихота" Сервантеса выпустил некто под псевдонимом Авельянеды. После этого вышел второй том "Дон Кихота" Сервантеса...

И он стал с присущей ему горячностью поносить грабителей идей и сюжетов, которые из-за своей алчности и бедности ума крадут, да еще уверяют, что в мире нет ничего нового!..

- Вижу, Сергей Александрович,- заявил Айзенштадт,- вы не зря забираетесь по лестнице под потолок!

- Сергей Александрович хочет, чтоб его кругозор был возможно выше! поддержал его Кожебаткин.

Оба сказали правду: для Есенина книжная лавка художников слова была одним из его университетов. Через мои руки в очень скромной лавке Дворца искусств проходило немало замечательных книг. Во много раз больше поступало их на полки "Художников слова", и, разумеется, Сергей не пропускал их мимо.

Когда я уходил, увидел, что он, взяв с полки какую-то книгу в серой обложке, собирается лезть наверх. Я заглянул на обложку: это были "Персидские лирики", вышедшие в издании Собашниковых в 1916 году. Эту даже по тем временам редкую книгу я видел у Есенина и дома в Богословском переулке. Он сказал мне:

- Советую почитать. Да как следует. И запиши, что понравится.

Я проштудировал переводы с персидского академика Ф. Е. Корша, после его смерти отредактированные профессором А. Е. Крамским и дополненные переводами И. П. Умова. Я вернул книгу Есенину, он, как потом говорила Галя Бениславская, не раз читал ее и знал почти {75} наизусть. Была эта книга у него под рукой, когда он жил в конце 1924 года на Кавказе. Невольно возникает вопрос: неужели там, только пользуясь этой книгой, ни разу не побывав в Персии, Есенин смог написать свои "Персидские мотивы"?

В переводах Корша и Умова персидские поэты названы гак: Саадий, Омар Хайям, Абу-Сеид-Ибн-Абиль-Хейр Хорасанский. Однако в своих стихах Есенин пишет их имена правильно: Саади, Хаям, а город-Хороссан. Более того, у нас долгое время имя героини "Тысяча одной ночи" писалось: "Шехерезада". Есенин правильно называет ее: Шахразада. Достаточно сравнить те книги прозы и поэзии, а также рукописные, которые все же вышли в двадцатые годы, чтобы понять, как много знал Сергей и как глубоко знал то, о чем писал. Следовательно, немало он прочитал и других переводов с персидского, арабского, немало говорил со знатоками Персии, прежде чем создать свой лирический шедевр: "Персидские мотивы".