Магомет Мамакаев - Зелимхан

• Название: Зелимхан
• Автор: Магомет Мамакаев
• Издательство: Чечено-Ингушское книжное издательство
• Жанр: Книги
• Год: 1981

Роман чеченского писателя Магомета Амаевича Мамакаева (1910–1973) рассказывает о жизни крестьянской бедноты в предреволюционные годы. Главным героем его является абрек Зелимхан из селения Харачой. В изображении автора Зелимхан – народный мститель и борец против социальной несправедливости.

Но было бы неверно считать, что в роковых бедах Зелимхана и всего чечено-ингушского крестьянства повинна только царская администрация. Ведь уходу Зелимхана в абреки способствовали общинно-родовые отношения, а также местная правящая верхушка.

Несомненно, Зелимхан – личность незаурядная, легендарная. Однако автор несколько поэтизирует его «подвиги», порою совершаемые в порыве религиозного фанатизма или кровной мести.

«При всем героизме абреков, – отмечается в «Очерках истории Чечено-Ингушской АССР» (т. I, с. 218), – их бунтарские действия, часто носившие характер разбоя, террора в отношении отдельных представителей царской власти и ее прислужников, не могли причинить существенного вреда царизму. Абречество не было связано с широким революционным движением масс. Оно было бесперспективно».

Текст приведен по изданию: Мамакаев М.А. Зелимхан: Роман. – Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство. 1981. – 232 с.

Перевод с чеченского Ю. Тимофеева

---

В этих условиях люди находились до прибытия в Ведено нового начальника округа — полковника Гулаева Тархана Тудоевича. Объявив себя «народолюбцем», Гулаев освободил узников. Истощенные голодом старики, больные женщины и дети вернулись в разоренный аул лишь через месяц.

Вскоре после этого в Харачое появились и многие беженцы, в том числе и родственники Бахоевых. Пристав распорядился было арестовать их, но полковник Гулаев сказал:

— Оставьте их в покое, ведь это же приманка для Зелимхана.

— Это мудро! Очень мудро, ваше высокоблагородие, — сказал Сараев, хитро глядя в глаза своему новому начальнику.

— То-то, — ответил полковник, — век учись и все же дураком помрешь!

Гулаев встал, прошелся по кабинету, открыл окно и вновь вернулся на свое место. Бек Сараев, довольный взаимопониманием, установившимся с начальством, следил за каждым движением Гулаева.

— Что-нибудь еще есть? — спросил полковник.

— Есть, Тархан Тудоевич, — с готовностью отвечал пристав. — Наш лазутчик сообщает, что сегодня ночью Зелимхан появлялся в ауле Харачой и расспрашивал, где в крепости Ведено вы разместились.

— Зачем же это ему понадобился мой адрес? — иронически осведомился начальник округа.

— Заявил, что хочет написать вам письмо. Но я так думаю: не замыслил ли он против вас какое-нибудь злодейство?

Гулаев пожал плечами.

— Ладно, — сказал он, — главное, пусть Зелимхан думает, что мы им мало интересуемся. И никого из Бахоевых ни в коем случае не трогайте. Даже относитесь к ним подчеркнуто дружелюбно. Понятно?

— Понятно, ваше высокоблагородие.

Изучая обстановку, полковник выслушивал всех, но сам говорил мало, больше доносил начальнику области, рисуя всех веденцев подлецами и разбойниками.

Узнав о миролюбивых действиях Гулаева, Зелимхан пытался уговорить отца и брата вернуться в аул. Посылал он людей и к начальнику округа, чтобы они объяснили ему, что ни Гушмазуко, ни Солтамурад не принимали никакого участия в его преступлениях. Что же касается его самого, то он твердо знал: для него надолго разрушен мост к родному аулу и очагу.

7.

Гушмазуко с Солтамурадом, тремя женщинами и детьми вернулись в родной аул. Харачой лежал среди гор, казалось, забытый богом. После захода солнца, когда на аул опускалась ночь, наступала такая тишина, что с другого конца долины за многие километры слышен был лай из соседнего аула и печальное уханье сов в буковых рощах. И все же все эти годы харачоевцы жили в постоянной тревоге. Непосильные налоги и частые аресты издергали всех. Стихийные сходки, возникавшие по пятницам на площади перед мечетью, бывали порою шумными, но люди расходились, как правило, ничего не придумав. За последнее время харачоевцы научились молчать, убедившись, что шумные разговоры часто приводят к беде.

Гнев Гушмазуко на односельчан немного поутих. Да и за что ему осуждать их? Всевластие начальства обрекло их на безволие. Трусость людей, которые, по сути, ничего не могли решать, была обратной стороной подлости тех, кто все мог потому, что торговал не только совестью, но телами своих дочерей, даже жен.

В далекой юности Гушмазуко знал Харачой, насколько он помнил, совсем другим: иными были люди, иными и сходки. Конечно, и тогда были подлецы, вроде старшины Адода, и трусливые веденские купцы, заигрывающие с крепостным начальством. Но тогда они бы и рта не посмели раскрыть. А вот теперь возглавляли всякое обсуждение одни они, собственно, и говорили, и решали, и калечили людей, лишая их последнего мужества.

В былые времена на сходе общины можно было услышать мудрый спор или притчу. Теперь у харачоевцев остались лишь похожие на скелеты тела, а души их мертвы и запроданы страху. И потому нынешние сходки в Харачое — безвольная толпа, выслушивающая все очередные приказы пристава, оглашаемые его верным слугой — старшиной, и не способная возразить ничему.

С этими мыслями старик сидел подле сарая и ладил соху для завтрашней пахоты. А неподалеку от него Солтамурад чинил дышло для упряжки быков. За этим занятием застал их Зелимхан, незаметно пробравшийся в сад родного дома.

«Они не знают еще о грозящей беде, — подумал абрек, издали наблюдая этих бесконечно близких ему людей, — хлопочут себе спокойно и не помышляют, что не сегодня — завтра возьмут их да отправят в Сибирь только за то, что никто до сих пор не выдал меня... Что сказать им? Что предложить? Пойти к начальнику округа и просить о пощаде? Но ведь не станет же полковник слушать отца абрека или его брата, не тронут его их слезы. Да и старик не пойдет к нему, нет! Он скорее в Сибирь пойдет, а унижаться перед царскими чиновниками не будет... Пойду-ка я к начальнику сам, — продолжал размышлять Зелимхан, — может, договорюсь с ним... А если нет? Пусть пеняет тогда на себя и не ждет от меня пощады».

Но напрасно думал Зелимхан, что Гушмазуко не ведает о планах генерала Михеева. До старика уже дошла весть о намерении начальника Терской области переселить близкие абреку семьи харачоевцев в холодные края России, обрекая их на вымирание. Потому и сидел Гушмазуко такой мрачный, а в его окруженных морщинами глазах таилась печаль. И он, Гушмазуко, с суровым одобрением встречавший до сих пор смелые, но справедливые действия старшего сына, заслышав о Сибири, впервые подумал: «Может быть, предложить Зелимхану сдаться властям, чтобы из-за него не лились слезы невинных людей?».

Гушмазуко прекрасно понимал, что их вернули в аул лишь как приманку для Зелимхана. Понимая это, старик всегда держал ухо востро, все помыслы его были направлены на одно: как выйти победителем в этом поединке хитрости и ловкости, какими путями перехитрить старшину Адода и полковника? Но теперь, как никогда, становилось ясно, что самая серьезная опасность нависла не только над Зелимханом и его семьей.

На ум старику приходило лишь одно: уехать подальше отсюда, в Иран или Турцию. Об этом он и сказал старшему сыну.

— В Турцию? — удивился Зелимхан. — Расстаться с родиной? Ни за что!

— Ну а что же делать? Другого выхода ведь нет, — сказал отец, и в его голосе прозвучала растерянность. — Из-за нас терзают весь аул. Собираются кое-кого из близких нам, а вас тем более сослать в Сибирь.

«Он и об этом знает», — подумал Зелимхан, а вслух сказал:

— Не знаю, как и быть. Я готов уйти хоть на край света, лишь бы из-за меня людям не чинили беды... И если бы я не боялся бога... — он не договорил.

— И что бы ты сделал тогда? — спросил отец.

— Я покончил бы с собой.

— Как тебе не стыдно? — грозно крикнул Гушмазуко — Это не похоже на тебя. Не этому учил меня, а потом тебя Бахо. Помнишь, он говорил: «Нельзя покорно сдаваться злым людям. Настоящий мужчина убивает того, кто мешает людям жить».

— Довольно убивать, Гуша, довольно! — вырвалось у Зелимхана, и в голосе его прозвучала нотка отвращения.

— Погоди, — остановил его Гушмазуко, — дай досказать.

Временами Зелимханом овладевало чувство такого беспросветного мрака, что он оказывался недоступен для какого-либо здравого суждения, а потому Гушмазуко, всматриваясь в лицо сына, некоторое время сидел, не произнося ни звука.

Молчал и Солтамурад, но переживал он больше всех.

— В Турцию нужно уехать только на время, — нарушил наконец тишину старик, переводя взгляд с одного сына на другого. Оба сидели, опустив глаза и сжав губы. — Только на время, пока здесь нас не забудут. А там можно и вернуться...

— Если на время, то лучше уж поеду я один, — произнес Зелимхан. — Не будет меня, перестанут тревожить вас.

— Возможно, — задумался старик, — но и одному тебе для такой поездки нужны деньги...

— Деньги?

— Да, деньги, Зелимхан. Турция — чужая страна, там нас никто не ждет. Нужны деньги.

— Проклятые деньги... Где же их взять? — спросил Зелимхан, ни к кому не обращаясь.

— У богатых, — ответил отец. — Надо взять в плен богатого человека и получить за него выкуп.

— А где такой богатый, который готов открыть нам свои сундуки?

— Есть за Тереком овцевод Месяцев. Говорят, у него сундуки ломятся от золота.

— Кто это говорит?

— Наши овцеводы знают...

— Идти за Терек — дело нелегкое. Нужны верные люди, — хмуро отозвался Зелимхан.

— А я? А Солтамурад? — гордо поднял голову Гушмазуко и с вызовом посмотрел на сына.

— Двое-трое — это мало, — задумчиво произнес Зелимхан и добавил: — Притом, отец, я не хочу путать вас в эту историю.

— В какую историю?

— Да вообще в эти дела. Пора бы вам сидеть дома и молиться богу...

Гушмазуко вскочил, полный ярости.

— Молчать! — крикнул он на сына и оглядел стены комнаты, как бы призывая их в свидетели нанесенной ему обиды. Потом, повернувшись к Зелимхану, грозно добавил: — С каких это пор щенята смеют учить волка?