Магомет Мамакаев - Зелимхан

• Название: Зелимхан
• Автор: Магомет Мамакаев
• Издательство: Чечено-Ингушское книжное издательство
• Жанр: Книги
• Год: 1981

Роман чеченского писателя Магомета Амаевича Мамакаева (1910–1973) рассказывает о жизни крестьянской бедноты в предреволюционные годы. Главным героем его является абрек Зелимхан из селения Харачой. В изображении автора Зелимхан – народный мститель и борец против социальной несправедливости.

Но было бы неверно считать, что в роковых бедах Зелимхана и всего чечено-ингушского крестьянства повинна только царская администрация. Ведь уходу Зелимхана в абреки способствовали общинно-родовые отношения, а также местная правящая верхушка.

Несомненно, Зелимхан – личность незаурядная, легендарная. Однако автор несколько поэтизирует его «подвиги», порою совершаемые в порыве религиозного фанатизма или кровной мести.

«При всем героизме абреков, – отмечается в «Очерках истории Чечено-Ингушской АССР» (т. I, с. 218), – их бунтарские действия, часто носившие характер разбоя, террора в отношении отдельных представителей царской власти и ее прислужников, не могли причинить существенного вреда царизму. Абречество не было связано с широким революционным движением масс. Оно было бесперспективно».

Текст приведен по изданию: Мамакаев М.А. Зелимхан: Роман. – Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство. 1981. – 232 с.

Перевод с чеченского Ю. Тимофеева

---

— Вот как! — Бек Сараев приподнялся на носках. — Где этот храбрец? Покажись!

На мгновение воцарилась тишина. И вдруг вперед вышел пожилой человек в рваной черкеске из рыжего домашнего сукна.

В толпе послышалось:

— Зока из Дарго!

— Это Зока говорит...

— Мы не из очень храбрых, господин пристав, — продолжал старый пастух, сурово насупив рыжие брови, — но и не такие мы трусы, чтобы отказываться от своих слов.

Зока стоял посреди толпы, высоко подняв голову. Все в его внешности было ладно и словно бы прочно скроено: широкие плечи, точеная, как у юноши, талия и тонкое, опаленное солнцем и ветрами лицо, и размашистая волчья повадка в движениях. Разговаривая, он смело глядел на пристава своими узкими глазами. Даже солдаты смотрели на крепкого старика с нескрываемым любопытством.

— Вот как! — зловеще произнес Бек Сараев и вопросительно глянул на старшину, а тот вкрадчиво шепнул ему на ухо:

— Это Зока, не здешний! Видно, приятель Зелимхана.

— Да, я знаю Зелимхана, — сказал старый пастух громко, так чтобы его слышали все. — И я пришел сказать харачоевцам и тебе, Бек Сараев, то, что слышал: абрек Зелимхан дал клятву за каждое злодеяние полковника Гулаева заплатить вдвойне.

— Эй, казаки! — взревел пристав. — Задержите этого старика. Зока, побледнев, продолжал глядеть на Сараева и даже не оглянулся на казаков, крепко схвативших его за руки.

— Вы будете слушаться меня, а не Зелимхана! — кричал между тем пристав. — Я вам покажу, как потакать абрекам и бунтовать против начальства! Сейчас сошлем немногих, а там, если не перестанете чинить безобразия, всех отправим в Сибирь, — он обернулся к старшине Адоду и добавил: — А ну, называй пофамильно всех, кому предстоит собираться, чтобы сегодня же навсегда покинуть Харачой.

Адод Элсанов выкрикнул одно имя, второе, третье, пятое:

— Гацаев, Куриев, Алибеков... — и солдаты тут же выгоняли людей из домов, где они за день до того стали «на постой».

— ...Бахоев! А где Гушмазуко? Он только что был здесь, я видел его! — вдруг отчаянно завопил старшина.

Но старого горца уже не было.

* * *

Все ждали какого-то взрыва, бунта, отчаянного сопротивления, и больше всех ждал этого сам пристав: слишком туго была натянута тетива терпения харачоевцев. Но люди тупо молчали. Молчали и те, что оставались здесь, и те, которым предстояло навсегда покинуть отчий край. Сама беспримерность этой ужасной несправедливости поразила их, оледенила их кровь и заставила онеметь языки.

Только солдаты, приставленные к арестованным, чувствовали себя спокойно, переговаривались и шутили между собой. Давно оторванные от родного края, семей и близких, они равнодушно выполняли приказ, не задумываясь над тем, что где-то там, в глубинах России, их родные терпели те же несправедливости от царских чиновников. Привыкшие к беспрекословному подчинению, они еще не понимали, что эти сгоняемые с родных мест жители гор и ущелий — их братья. Но для того, чтобы это стало понятным, должны были пройти годы, хотя, теперь мы знаем, и не такие уж долгие.

Да, бунта не случилось, но он происходил в душах крестьян. Каждый из них в отдельности был готов сразиться и погибнуть, тут же удариться о камни и разбиться на куски. Но каждого удерживал страх неизвестности и, главное, боязнь за судьбу близких. А солдаты, стоя под ружьем, не слышали этого отчаянного биения гордых сердец. Быть может, иные из них даже удивлялись долготерпению мужчин, когда они, солдаты, выгоняли раздетых стариков, женщин и детей из родных домов с еще дымящимися очагами предков.

Соседи провожали переселенцев с угрюмым и молчаливым сочувствием, бессильные помочь им в чем-либо. Только многие мысленно спрашивали: «Где же ты, великий аллах? Почему не окинешь своим милостивым взором эти места земли твоей, наполненные горем? Эх, если бы знал об этом Зелимхан, он бы обязательно явился и освободил их, этих несчастных!..»

Всех высылаемых собрали на площади и погнали через село на дорогу, ведущую к крепости Ведено.

— Мама, куда это нас ведут? — спросила девочка у матери, понимая, что происходит что-то страшное.

— Не знаю, доченька, не знаю, — отвечала та. — Но ты только держись около меня, и все будет хорошо, — и свободной рукой мать подхватила тяжелый узел из слабых рук дочери.

— Скажите, люди, куда мы идем? — закричала рядом другая женщина.

— В Сибирь, в холодную Сибирь, вот куда нас ведут, — раздался в ответ чей-то голос.

— Не пойдем! Не пойдем мы в Сибирь! Пусть лучше здесь убьют, — завопили вдруг женщины и стали ложиться на землю. Мужчины, скрипя зубами, хранили тяжелое молчание. А женщины продолжали кричать. Казаки и солдаты, пытаясь их поднять, хлестали плетками, толкали прикладами и ногами. Те вставали на минуту, обливаясь слезами, и тут же вновь ложились, приникая к родной земле всем телом.

Не выдержав этого зрелища, толпа харачоевцев, до этого молча следовавшая за переселенцами, вдруг грозно надвинулась на конвоиров. Раздались отдельные грозные выкрики:

— Довольно издеваться!..

— Не дадим своих людей на погибель!

— Если вы такие храбрые, ловите лучше Зелимхана!..

— Назад! Разойдитесь! — неистово орал пристав.

Он выскочил из своего фаэтона и ринулся в бушующую толпу.

И вдруг среди этого хаоса раздался голос старого пастуха:

— Встаньте, встаньте, люди! Не позорьте себя! Не пристало нам падать перед своими врагами, не давайте им повода радоваться нашим несчастьям. Встаньте, говорю вам!

— Ах так!.. К бунту призываешь, сволочь! — услышал над собой Зока чей-то угрожающий голос. Он обернулся и увидел пристава, замахнувшегося на него нагайкой.

На минуту воцарилась мертвая тишина. Сцена эта надолго осталась в памяти у всех присутствовавших.

— Осел грязный! — вскричал Зока, яростно глядя в багровое от злости лицо пристава. — Убирайся вон отсюда! — и он железной хваткой сгреб амуницию, в которую был затянут Бек Сараев. С треском лопнули ремни, и со всей этой амуницией в руках пастух отскочил в сторону. Еще мгновение, он выхватил из кобуры револьвер и остановился, грозный, готовый встретить пулей первого, кто к, нему приблизится.

— Казаки, бунт!.. Это бунт! — кричал оказавшийся на земле пристав. — Держите этого негодяя!

Но солдаты были заняты тем, что оттесняли толпу разъяренных харачоевцев, изолируя ее от арестованных. Уловив этот момент, старый Зока метнулся в ущелье, по которому текла река, и скрылся в густых зарослях кустарника.

Только через час, утихомирив харачоевцев, конвоиры погнали переселенцев в Ведено.

* * *

Слух о событиях в Харачое быстро дошел до аула Ишхой, где Зелимхан, Саламбек и только что прибывший Солтамурад готовили отряд для набега на усадьбу Месяцева.

Услышав о случившемся, Зелимхан в страшном гневе собрался в Харачой.

— Раз такое дело, и я поеду с тобой, — заторопился Саламбек.

— Нет, — ответил абрек. — Ты лучше готовь нашу поездку на Терек. Узнай, как переправиться, какие там окольные дороги. Я скоро вернусь.

Взяв с собой двух новых товарищей, молодых абреков Аюба и Эси, Зелимхан отправился в путь. Он полагал, что ему удастся перехватить арестованных на пути из Ведено в Грозный и с помощью своих верных людей освободить несчастных от беды. Саламбека он не хотел брать, опасаясь, как бы тот из-за своей торопливой горячности не наделал лишнего. Но когда абрек прибыл в Ведено, харачоевцы сидели уже в грозненской тюрьме и готовились следовать по этапу в Иркутскую губернию.

Огорченный это неудачей, Зелимхан поскакал в Харачой, но не нашел там никого из близких, кроме старухи-матери. Бек Сараев освободил ее из-под стражи и оставил нарочно, чтобы сохранить гнездо, куда может залететь этот «неуловимый Зелимхан». А еще таилась у пристава жалкая мысль: в случае надобности купить себе жизнь у грозного абрека, сославшись на то, что он помиловал его старую мать.

От матери абрек узнал, что Бици с детьми своевременно скрылась у своих родителей Дударовых, а Зезаг увел ее отец, Хушулла. В этом заключалось единственное спасение для молодых женщин, по всей видимости, навсегда разлученных со своими мужьями.

Гушмазуко с Солтамурадом оба ушли в абреки. Итак, эта трудная доля досталась не только молодым, но и старику. Глава почтенного рода Бахоевых вынужден был теперь заниматься непривычным для него делом: настороженно вслушиваться, не хрустнет ли ветка под ногой врага, шагать по заброшенным лесным тропам, питаться случайно добытой пищей, ночевать в горах под открытым небом, укладывая рядом с собой острый кинжал да заряженное ружье, скакать верхом, скрываться от погони.

Ко всему этому трудно будет привыкать старику, но гордый Гушмазуко не мог бросить сына, которому сам выбрал такой удел. Только жена его — старая Хурмат — никак не могла примириться с окончательным распадением своей семьи.