Магомет Мамакаев - Зелимхан

• Название: Зелимхан
• Автор: Магомет Мамакаев
• Издательство: Чечено-Ингушское книжное издательство
• Жанр: Книги
• Год: 1981

Роман чеченского писателя Магомета Амаевича Мамакаева (1910–1973) рассказывает о жизни крестьянской бедноты в предреволюционные годы. Главным героем его является абрек Зелимхан из селения Харачой. В изображении автора Зелимхан – народный мститель и борец против социальной несправедливости.

Но было бы неверно считать, что в роковых бедах Зелимхана и всего чечено-ингушского крестьянства повинна только царская администрация. Ведь уходу Зелимхана в абреки способствовали общинно-родовые отношения, а также местная правящая верхушка.

Несомненно, Зелимхан – личность незаурядная, легендарная. Однако автор несколько поэтизирует его «подвиги», порою совершаемые в порыве религиозного фанатизма или кровной мести.

«При всем героизме абреков, – отмечается в «Очерках истории Чечено-Ингушской АССР» (т. I, с. 218), – их бунтарские действия, часто носившие характер разбоя, террора в отношении отдельных представителей царской власти и ее прислужников, не могли причинить существенного вреда царизму. Абречество не было связано с широким революционным движением масс. Оно было бесперспективно».

Текст приведен по изданию: Мамакаев М.А. Зелимхан: Роман. – Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство. 1981. – 232 с.

Перевод с чеченского Ю. Тимофеева

---

13.

Шахида Борщикова срочно, чуть не под конвоем, привезли в Грозный. Тут он был немедленно доставлен в личный салон-вагон генерала Шатилова, который отбывал в Тифлис для доклада наместнику.

Генерал встретил Шахида довольно холодно. Он пропустил мимо ушей витиеватое приветствие, которое еще в дверях произнес хитрый шалинец. Шатилов смерил чеченца уничтожающим взглядом.

— Вы полагаете, господин Борщиков, что моим терпением можно злоупотреблять? — резко спросил он.

— Я весь к вашим услугам, господин генерал, — Борщиков вытянулся, держа руки по швам. — Приказывайте.

— Мой приказ вам давно известен: мне нужен Зелимхан, живой или мертвый.

— Простите, ваше превосходительство, видит аллах, я делаю...

— Надо, чтобы это видел я, а не аллах! — зло крикнул генерал.

Борщиков закатил глаза и открыл было рот для очередной верноподданнической фразы, но увидел, как Кибиров, сидящий тут же в кресле, предостерегающе погрозил ему пальцем. Рот Шахида тут же закрылся

— Что же вы молчите? — спросил генерал.

— Ваше превосходительство отняли у меня дар речи...

— Положим, его у вас и не было, — усмехнулся Шатилов. — Итак, вы имеете сообщить мне что-нибудь важное?

Борщиков согнулся в почтительном поклоне, не отрывая умильного взгляда от генеральского лица.

— Имею, ваше превосходительство.

— Говорите! — Шатилов достал папиросу из золотого портсигара и закурил.

— Зелимхан находится сейчас в ауле Новые Атаги, — выпалил Борщиков. — Этой ночью мой человек долго ходил за ним и проследил его до самого дома, там, за речкой, а утром сообщил мне...

— А вы не думаете, что вашему человеку было бы разумнее не таскаться за этим разбойником, а просто пристрелить его? — перебил его генерал.

— Ваше превосходительство, ночь была очень темная, и к тому же Зелимхан был вдвоем со своим помощником.

— Насколько я знаю, темная ночь никогда еще не мешала убийству.

— Ваше превосходительство... Но Шатилов уже не слушал его, он нажал кнопку звонка, и через несколько секунд в салоне появился адъютант.

— Немедленно пошлите сотни полторы казаков в Новые Атаги. Там, в доме за речкой, скрывается Зелимхан. Только пусть мчатся в карьер, этот бандит ждать их не будет. Живо!

Адъютант щелкнул каблуками, повернулся и исчез с такой быстротой, словно прошел сквозь стену вагона.

Шатилов подошел к Борщикову, который все это время скромно стоял у стены с выражением такой важности на лице, будто он приобщился к высшим делам государственною управления. Генерал несколько минут смотрел на эту самодовольную физиономию, словно выбирая, по какой щеке отвесить ему увесистую оплеуху.

— А теперь слушайте меня внимательно, господин Борщиков, — сказал он наконец, грозно хмуря брови. — Мне кажется, что вы мыслите себе участие в устранении Зелимхана исключительно в виде получения денег, офицерского чипа и всего прочего, о чем я вам говорил... Не выйдет! Чужими руками хотите все сделать? Боитесь, что Зелимхан или потом кто-нибудь из его родичей сделают в вашем теле хорошенькую дырку. Что-то мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь получил большие деньги, не запачкав рук, — генерал взглянул на свои холеные руки, потом снова воззрился на Борщикова, стоявшего навытяжку и растерянно моргавшего глазами.

— Так вот, — продолжал генерал, — теперь конкретно. Абрек этот сейчас очень одинок, у него не осталось никого из близких родственников. Вы в родстве и должны близко сойтись с ним. Только так вы сможете вывести его нам в руки. Вам понятно?

— Понятно, ваше превосходительство, — Шахид облизал сухие губы.

— И не тяните с этим. Я сейчас уезжаю в Тифлис. Держите связь с господином Кибировым, — Шатилов оглянулся на штаб-ротмистра, который сидел в кресле, разглядывая сверкающий носок своего сапога. — Впрочем, он и сам не будет спускать с вас глаз. И чтобы к моему возвращению был ясный и реальный план поимки или устранения Зелимхана... А теперь ступайте!

Шатилов откинулся в кресле и прижал длинными пальцами уставшие глаза.

* * *

За окном хлопьями падал последний февральский снег. Потом внезапно выглянуло солнце и снег начал таять.

Гость встал очень рано и, совершив утреннее омовение, вышел на крыльцо. Он хотел тотчас уехать и просил не тревожить хозяйку с завтраком.

— Зелимхан, всего несколько минут... Ну как же я могу отпустить тебя голодного? — уговаривал гостя Багал. А в маленькой кухне уже хлопотала его жена.

— Эй, ты, давай там поскорее! — крикнул Одноглазый через стенку.

— Сейчас, сейчас подаю, — откликнулась та.

Зелимхан стоял на крыльце, понурившись, свесив вдоль тела большие тяжелые руки, как крестьянин, только что вернувшийся с утомительной полевой работы. «Если я задумал дело правое, то укрепи мою волю, о аллах: сделай глаз мой метким и руку твердой», — молился абрек.

Он не спал всю ночь, наблюдая за Одноглазым — не отлучится ли тот из дома. Багал ни разу никуда не выходил, но это само по себе еще не снимало тяготевшего над ним подозрения.

Уступая просьбам хозяина, абрек вернулся в комнату и присел на пандар у окна.

— Тебя что-то тревожит, Зелимхан? Скажи, не могу ли я чем помочь тебе? — допытывался Одноглазый.

— Да так, ничего особенного, — сказал Зелимхан. — Сон я видел вчера, довольно странный сон, Багал.

— Да будет сон твой к добру. Расскажи.

Зелимхан молчал.

— Расскажи, я умею разгадывать сны, — настаивал Одноглазый.

— Да что там рассказывать, Багал, пустяки какие-то,— начал Зелимхан, украдкой поглядывая на хозяина, — видел я во сне, что ты будто бы запродал меня за большую сумму денег генералу Михееву.

— Ой, Зелимхан! Ой-ой, да избавит нас аллах от таких вещей. Да можно ли даже подумать такое! — Одноглазый глядел на жену, которая расставляла на столе кушанья. — А ты сам-то придаешь какое-нибудь значение сну?

— Нет, — грустно усмехнулся Зелимхан, — но язык у иных людей так устроен, что начинает чесаться, если не выложено все, что на душе...

— Я тебя понимаю, всегда на душе делается легче, когда расскажешь о своих сомнениях ближнему, — закивал головой Багал, но глаза его тревожно бегали.

— Верно говоришь, — подтвердил абрек, — а хочешь, я расскажу тебе одну историю?

— Расскажи, Зелимхан, сделай милость, расскажи.

— Жил, говорят, на свете один могущественный царь. Был у него единственный сын по имени Абдула. И вот царский сын вдруг лишился дара речи. Царь призвал лекарей со всей земли и предложил несметное богатство тому, кто вернет его сыну речь. Но никто из лекарей не смог вылечить Абдулу. Тогда к царю пришел его слуга и сказал: «Государь, я могу вернуть речь вашему сыну, дайте только мне немного времени».

Царь ответил ему: «Если ты вылечишь его, я сделаю тебя своим визирем, а в награду отдам тебе полцарства, но если обманешь, то отрублю тебе голову». «Хорошо», — ответил слуга и удалился.

На следующий день царевич Абдула взял ружье, собак да и пошел охотиться. А слуга тайком — за ним. Шли они долго, только вдруг в лесу запел дикий фазан. Абдула призвал своих собак и пустил их в чащу. Встревоженный фазан взметнулся в воздух. Абдула выстрелил, и упала птица к его ногам. «Бедная птица, глупая птица, — говорит ей Абдула, — не я, а ты сама виновата в своей участи. Если бы ты не запела, я не знал бы, что ты здесь в лесу и не послал бы собак тебя вспугивать, а не вспугнувши — не выстрелил бы. Прости меня, ты сама, язык твой повинен в твоей беде...»

— Ой, какую правду он сказал птице, — перебил рассказчика Багал, всплеснув руками.

— ...Услышал слуга, как Абдула с птицей разговаривает, — продолжал Зелимхан, — пришел к царю и говорит: «Милостивый мой государь, ваш сын Абдула умеет разговаривать, призовите его да велите ему поговорить с вами». «Хорошо, — сказал царь, — скажи, чтоб позвали его ко мне, а сам иди пока».

Пришел Абдула к отцу, тот ему и говорит: «Мой дорогой сын, ведь я же стар и немощен, на кого я покину наше царство? Скажи мне хоть слово одно, утешь мое сердце перед смертью». Но Абдула молчал. И тогда разгневанный царь велел казнить слугу за обман...

— Валлайги, правильно рассудил царь! — воскликнул Одноглазый.

— ...На казнь царского слуги собрался весь народ. Пришел и царевич Абдула. Перед казнью слуга обратился к Абдуле и попросил сказать отцу хоть одно слово и тем спасти ему жизнь. Но Абдула и тут промолчал. Когда же палач занес топор над головою слуги, царевич остановил казнь и так сказал своему отцу: «Отец, дорогой, для чего вам нужна моя речь? Не вынуждайте меня говорить, я не хочу говорить. Мой язык — мой враг...»

— Ох, как все правильно! — кивал головою Багал.

— ...С тех пор, говорят, молчит царский сын Абдула и живет себе без печали, — закончил свой рассказ харачоевец.