Дмитрий Дмитриев - Золотой век

• Название: Золотой век
• Автор: Дмитрий Дмитриев
• Издательство: Посылторг
• Жанр: Историческая проза
• Год: 1994
• ISBN: 5-85464-015-5

Дмитрий Савватиевич Дмитриев (1848–1915), прозаик, драматург. Сын состоятельного купца. После разорения и смерти отца поступил писцом в библиотеку Московского университета.

С конца 80-х годов пишет в основном романы и повести, построенные на материале русской истории. Это прекрасные образцы исторической беллетристики, рисующие живые картины «из эпохи» Владимира Красное Солнышко, Ивана Грозного, Алексея Михайловича, Петра I, Павла I и др.

Романы Д. С. Дмитриева привлекают читателей обилием фактического материала, разнообразием бытовых сцен, легким слогом повествования.

Роман «Золотой век» (М., 1902) повествует об эпохе царствования Екатерины II.

---

— И не думали, тебе на нас облыжно сказали. Ни я, ни барин…

— Оставь меня, Михайло, не оправдывай. Смерть меня не страшит и оправдываться перед самозванцем не буду, — прерывая Трубу, с достоинством проговорил Сергей Серебряков.

— Молчать! Не то клещами прикажу вырвать твой проклятый язык!

— Злодей, злодей, — с презрением проговорил Серебряков.

— Сразу вас я не повешу, а придумаю другую муку, страшную… Пусть все видят, как я расправляюсь с изменниками! Гей, уведите этих предателей, до утра я дарую им жизнь, а завтра с ними будет моя расправа! — обращаясь к своим приближенным, проговорил Пугачев, показывая на беднягу Серебрякова и на Мишуху Трубу.

Мятежники крепко привязали к телеге Серебрякова и Мишуху Трубу так, что они не могли ни сесть, ни лечь.

В таком ужасном положении они должны были провести день и ночь; у них ломило руки, ноги, кружилась голова.

Солнце палило Серебрякова и Мишуху; им как-то невольно пришлось пожалеть, что злодей-самозванец отложил до утра их казнь: смерть избавила бы их от той муки, которую пришлось им терпеть.

Спасения они себе ниоткуда не ждали.

— Как бы я желал теперь умереть, — тихо проговорил бедняга Серебряков; от сильной жары его начинала морить жажда.

— Жаль мне тебя, барин, крепко жаль, а помочь нечем, да и не можно… проклятые мятежники так скрутили меня, что двинуться не могу, — со вздохом промолвил Мишуха Труба.

И на самом деле, его так скрутили, что веревки впились ему в тело и причиняли нестерпимую боль.

— Пить… хоть бы дали каплю воды; в горле все пересохло…

— Ох, сердечный мой, не дадут злодеи, и просить нечего.

— А пить страшно хочется… Если вы, люди, веруете во Христа, утолите мою жажду, — голосом, полным мольбы, проговорил Серебряков, обращаясь к проходившим мимо двум казакам.

Казаки остановились.

— Ты воды просишь? — с ноткой участия спросил у Серебрякова один из казаков.

— Да, я умираю от жажды…

— Принес бы я тебе целый ковш воды, да боюсь без разрешения… на это надо царское разрешение испросить…

— Ну, не надо… за разрешением не ходи…

— Почему не ходить, схожу… «царь»-то вон он, кажись, сюда идет… так и есть.

— Какой он царь, — с презрением промолвил бедняга Серебряков.

— А кто же?

— Вор и самозванец…

— Смолкни, не моги так говорить, не то тут тебе и смерть будет.

— Что же, пусть, я рад буду смерти.

К телеге, к которой были привязаны Серебряков и Мишуха Труба, подошел Пугачев.

Казак передал ему просьбу «осужденного на казнь» Серебрякова.

— Что же, принеси им пить, а если есть попросят, то дайте им и есть.

Сердобольный казак принес Серебрякову ковш холодной воды и из своих рук напоил Серебрякова.

— Спасибо, спасибо, — голосом, полным благодарности, проговорил казаку Серебряков, утолив свою жажду.

Пугачев близко подошел к телеге и махнул рукою своей «свите» и казакам, чтобы они отошли от телеги.

— Что, барин, сладко ли тебе, а? — с злобной усмешкой спросил самозванец у Серебрякова.

— Ты, видно, измываться надо мною пришел.

— А ты слушай-ка, что я молвлю… Не жалостлив я, тебе чай ведомо, что народу я удавил и удушил, страсти… и ни к одному из повешенных не было у меня жалости… а тебя, барин, мне жалко…

— Спасибо за жалость, — промолвил на слова самозванца Серебряков с горькой улыбкой.

— Ступай ко мне на службу, я тебя награжу большим чином.

— На твои слова что прежде тебе отвечал, то и теперь отвечу: я слуга ее царского величества императрицы Екатерины Алексеевны; самозванцу же никогда слугой не был и не буду.

— Ну, ладно… пожалуй, мне твоей службы не надо… я освобожу тебя от казни за то, что ты при всем моем «войске» назовешь меня «ампиратором» Петром Федоровичем и как царю поклонишься мне.

— Никогда, — твердым голосом ответил Серебряков.

— Ну, если так, то готовься к виселице и пеняй на себя… Теперь уже Чика не спасет тебя. А ты, парень, тоже смел мне изменить! Я доверял тебе, а ты, дьявол, над моим доверием насмеялся… Вас бы обоих прежде чем повесить, надо бы предать лютой муке, пытке, да возиться с вами, чертями, мне недосуг; и тебя прикажу повесить, — грозно обратился Пугачев к Мишухе Трубе и отошел от телеги.

Летний жаркий день давно окончился; был поздний вечер. В стане самозванца Пугачева давным-давно спали казаки и мятежники.

Только не спали одни сторожевые, они медленно и равномерно расхаживали около цепи.

Огни давно были погашены, и непроницаемый мрак царил кругом.

А в дорогом шатре у Пугачева было светло от горевших на столе восковых свеч в высоких серебряных иодсвечниках; шатер был большой и убран дорогими коврами, парчой и бархатом.

Сам Пугачев сидел в золоченых креслах; эти кресла возили, носили повсюду за самозванцем; в них он чинил свой «суд и расправу», и отдавал бесчеловечное приказание казнить несчастных, попавших к нему в руки.

Теперь в этих креслах сидел Емелька Пугачев перед своею женой Софьей. Убитая горем, с глазами, полными слез, стояла бедная женщина пред своим мужем-самозван-цем.

— Ох, Емельян, Емельян, далеко ты залетел… Смотри, не сорвись… Одумайся, пока время есть… Беги в степи, укройся там… Тебе ли с царицею бороться… Беги, говорю, — с глубоким вздохом проговорила Софья; — она все еще продолжала жалеть своего мужа, а любить его бедная женщина уже больше не могла…

Любовь к злодею-мужу она давно уже вырвала из своего сердца, растерзанного им.

— Поздно теперь бежать, поздно… Надо играть вовсю, что будет — то и будет; возврата нет. Если бы ты, Софья, пришла ко мне с советом пораньше, в ту пору, может, я и послушал бы тебя… А теперь, знаешь ли, голова моя оценена дорого… На пощаду мне нет надежды, — мрачно ответил на слова жены Пугачев. — Сам я никому пощады не давал, и мне надеяться на пощаду нечего; кровь за кровь, — добавил он.

— Брось свою шайку и беги в степь, там легко тебе укрыться.

— А ты все еще жалеешь меня, Софья?

— Да, только жалею.

— И на том спасибо; еще больше скажу тебе спасибо, когда ты научишь детей наших за меня, преступного отца, молиться.

— Они и то за тебя молятся.

— Где ты жить думаешь? — после некоторой задумчивости спросил у жены Пугачев.

— И сама не знаю, в твоей я воле нахожусь…

— Хочешь, живи здесь, в моем стану.

— Уж лучше отпусти ты меня.

— Куда же ты пойдешь?

— Где-нибудь найду себе приют… жить здесь, Емельян, мне невмоготу… измучилась я, глядя на твое житье…

— Думается мне, Софья, что скоро конец настанет моей вольной жизни. Будет, погулял я на белом свете; есть чем вспомянуть свою жизнь.

— Добром, Емельян, нельзя вспомянуть.

— Были и у нас, Софья, светлые, радостные дни…

— Давно это было, Емельян; давно прошло.

— А все же ты и теперь мне жена.

— Прежде была я твоей женой, а теперь я тебе чужая, совсем чужая.

— Как чужая?

— Да так. У тебя есть другая жена, молодая, красивая, а я что…

— Та не жена мне.

— А кто же?

— Так, наложница…

— Чай, ты в церкви с ней венчался…

— А ты спроси, кто венчал меня с Устиньей. Ну, да что про то говорить… Хочешь, мол, Софья, живи в моем стану, обиды тебе ни от кого не будет; никто обидеть тебя не посмеет, только ты не моги говорить, что моя жена. Я покуда царь Петр Федорович. Знай, что с царством мне придется скоро проститься. А пока, мол, меня принимают еще за царя.

— Может и принимали прежде, только не теперь. Перестали, Емельян, тебе верить.

— И сам это я знаю, — хмуро проговорил Пугачев; он знал, что жена говорит правду.

Казаки и мятежники перестали ему верить; они теперь тяготились Пугачевым; хоть были у него приверженцы, только их осталось немного.

Пугачев догадывался и сознавал, что дни его мятежной жизни сочтены и скоро придется ему расплачиваться за свои злодеяния.

— Опять тебе скажу, Емельян, спасайся, пока есть время. Брось все и беги, иначе ждет тебя гибель.

— Свое «воинство» я не брошу и никуда не побегу, а если надо будет продать мне свою свободу, а с ней самую жизнь, то не дешево я продам ее.

Едва только самозванец проговорил эти слова, как быстро откинулся полог шатра и вошла Устинья.

Глаза у красавицы сверкали гневом, лицо было бледно от волнения, высокая грудь тяжело дышала.

— Устинья! — с удивлением воскликнул Пугачев.

— Да, я… не ожидал?..

— Как смела войти в мой шатер без моего на то приказа? — грозно проговорил самозванец.

— Что больно грозно, «царь»? — насмешливо проговорила Устинья; на слове «царь» красавица сделала ударение.

— Зачем пришла?

— Посмотреть и ознакомиться с твоей — женой законной, венчаной.

— Ее не тронь, Устинья.