Джозеф Д’Лейси - DARKER: Рассказы (2011-2015)

• Название: DARKER: Рассказы (2011-2015)
• Автор: Джозеф Д’Лейси
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 2015

DARKER — российский литературный онлайн-журнал (вебзин) посвященный «темному» фэнтези, мистике, литературе ужасов и хоррор-культуре в целом. Создан в 2011 году на основе pdf-журнала «ТЬМА». Выходит с периодичностью раз в месяц. Публикует жанровые рецензии, статьи, обзоры, а также рассказы и повести отечественных и зарубежных авторов.

В данный сборник вошли избранные рассказы зарубежных и отечественных авторов (от классиков до современных), опубликованные в онлайн-журнале «DARKER» в течение 2011–2015 года.

Многие произведения публикуются на русском впервые.

*Внимание! Присутствуют произведения категории 18+.

Сайт онлайн-журнала: http://darkermagazine.ru/

[Электронное издание, 2015]

---

Мало проводил мадемуазель Би до дома, отклонил приглашение поужинать и сбежал в бистро: ему необходимо было побыть одному, чтобы снова прокручивать в голове и пережевывать веселенький сеанс, пережитый в «Джонсон & Джонсон». Безуспешно. Было непонятно, откуда взялась такая ненависть. Присев перед запотевшей кружкой пива, он рассеянно слушал:

— Акции SDAC снова поднялись. Держу пари на «Jet-stream», ими заправляет KIP, это консультанты высшего уровня. Ты следил за банкротством «Foo»? Ланье потерял там две сотни, надо же. Ты меня удивляешь, да у них задолженность равнялась ВВП Эритреи, и…

Мало выпил полкружки, протер глаза. Мобильники звонили без умолку. Гладко выбритые административные работники младшего звена ослабляли узлы галстуков, громко разговаривая:

— Я вложился в «Xscripts», все скоро бросятся туда. А я в «ComGuard», это более краткосрочная тенденция, но мне нужны наличные для оферты «Трансбио». Я чувствую, она на подходе. Надейся! «Трансбио» на мели с тех пор, как Мертельсмен перекупил все магазины низких цен у «Pshop»! Вот увидишь, увидишь…

Мало допил пиво и почувствовал себя еще более удрученным. В его отупении слезы мадемуазель Би накладывались на искривленный рот директора по персоналу, пахло пыльным ковром, тоской, выдохшимся кофе и столичным чистящим средством, высотные здания поднимались еще выше в своей броне односторонне зеркальных стекол, зубы мадемуазель Би блестели таким же желтым блеском, как белки глаз директора, и Мало спросил себя: это и есть ад?

Он встал, расплатился и вышел.

В СМИ никогда не говорили о вампиризме. Сначала потому, что это вызвало бы насмешки, затем потому, что это вызвало бы панику, наконец потому, что сложно плюнуть в суп, который ты только что проглотил. Вампиризм распространился как по пороховой дорожке, нырнул в колыбели, взял приступом двери больниц и домов престарелых, заполонил бары и ночные клубы, взобрался в пятидесятиэтажные здания, отбил чечетку в кемпингах, вихрем пронесся по трущобам, навел ужас на собак и священников, — скорый, как насморк, коварный, как газ, необратимый, как тридцать кило урана в медном ведре.

Говорили о вспышке преступности (повод для скептических вздохов по поводу коррупции нравов, нарастающей по экспоненте). Беспокоились из-за увеличения количества депрессий (повод для лукавых анализов стресса в современной жизни). Торговцы овощами и фруктами жаловались на отток клиентов, обвиняя греческие бананы и турецкий лук-порей, вывалили массу моркови перед множеством префектур и получили довольно порядочные субвенции (только не на цветную капусту, которой всегда не везло, один Бог знает почему). Торговцы чесноком закрыли двери с тайным облегчением, удивившим их самих, и переключились на мясо по-татарски.

В конце концов, это произошло довольно стремительно.

Только летние отпуска обнажили проблему: в первый год наполовину меньше отдыхающих поджаривались на пляжах. Через год не было ни одного. Торговцы банными полотенцами и прочие пляжные рестораторы тоже вышли на демонстрации.

Они сделали это с наступлением ночи, и все сочли это абсолютно нормальным.

Все расписания поменялись в обратную сторону. Говорили о губительных последствиях глобализации, озоновом слое и загрязнении окружающей среды. Никогда еще работа в ночную смену не принимала такого небывалого размаха, тогда как более традиционалистские общества с непостижимой покорностью склонялись перед требованиями профсоюзов удлинить время сиесты.

Некоторые известные психологи рукоплескали такому внезапному уважению к биологическим ритмам. Это успокаивало. Ведь к грандиозному коллективному ослеплению примешивалось смутное чувство беспокойства — и порой госпожа Берье, глядя на мужа, внезапно понимала, что у него никогда не было таких зубов; а господин Гарсиа, глядя на дочь, рассевшуюся перед телевизором, внезапно понимал, что она была мертва, мертва, абсолютно мертва; а мадемуазель Ву Ван Лай вдруг осознавала, что «соус от виноторговца», который она жадно посасывала из пакетика, был бычьей кровью без всяких примесей; а господин Ригби вдруг спрашивал себя, почему он идет на работу в десять вечера и почему его рубашка черна от засохшей крови.

Под этим поверхностным забытьем пряталась, конечно, ужасная реальность. Все эти кошки, которые исчезали, птицы, которые больше не пели, обескровленные тела, которые не подвергались вскрытию, дети и старики, пропавшие без вести среди общего равнодушия… Иногда госпожа Берье что-то рассеянно искала, затем останавливалась и спрашивала себя, чего же ей не хватает: ах да, мой сын… Она смотрела на господина Берье, утиравшего краснеющий рот, проводила рукой по лицу и вновь принималась за вязание.

С наступлением ночи улицы заполонялись дрожащими силуэтами с опущенным взглядом и трепещущими ноздрями, которые встречались, готовые кинуться на первую же каплю крови. Происходили забавные случаи линчевания… участники которых поднимались в запачканной одежде с удовлетворенным выражением на лице. Они приводили в порядок костюм, поспешно отворачивались и продолжали свой путь с затуманенной головой, оставляя на земле мертвеца. Который, в свою очередь, тоже поднимался, отряхивал пыль с пальто и шел дальше, смущенно спрашивая себя, что это с ним случилось.

Потом не стало больше ни капли теплой крови, и вечерние силуэты, вздыхая, доставали из карманов кто пакетик соуса, кто кусок кровяной колбасы, кто бутылку улучшенного «Вьянодокса»[101], прикладываясь к ним по пути на работу.

Мало был одним из немногих, кто понимал.

Он нашел другую работу, такую же ненадежную, как предыдущая, и в десять раз менее оплачиваемую: он следил за мониторами охранной системы в офисном здании. Эта синекура заключалась в том, чтобы проводить ночи в комнатушке без окон перед стеной с экранами, соединенными со множеством камер наблюдения, скучавших по углам пустынных коридоров. Мало не глядел на них, погруженный в чтение. Сначала он попытался продолжать работу со своей немногочисленной клиентурой, но, увы, все меньше и меньше народу откликалось на телефонные звонки.

Мало проснулся, зевнул, потянулся. Он окинул взглядом сплошной холодный бетон вокруг: ах да…

Он съехал с квартиры и, поскольку никто никогда не заходил в его комнатушку с мониторами, он перетащил туда свои пожитки (одежду, книги и матрас). Неподалеку находились муниципальные душевые, и он обходился прекрасно.

Мало встал и вышел из комнатушки, чтобы выпить кофе из автомата, стоявшего в холле у входа для поставщиков. Было семь утра, и он никого не встретил. Ни единой живой души. Синеватый и ленивый дневной свет тек через односторонние зеркальные стекла. Мало выбросил пластиковый стаканчик, провел бейджем по сканеру доступа и вышел, направляясь в булочную. Вокруг него простирался недавно построенный квартал Левалуа в своей необъяснимой ледяной уродливости: здания были белыми, высокими, планировка квартала задумывалась как череда террас с зелеными насаждениями. Это могло бы, должно было бы иметь некую прелесть, зажиточную и чистенькую — но это было уродливо. Холодно и печально. Ледяной мрамор, резкий свет, пешеходные улицы, мощенные противоскользящими блоками с беспощадными углами, ящики, полные цветов — таких ярких, что они казались пластмассовыми, деревья в решетчатых клетках, сверкающие бутики, стянутые алюминиевыми оконными рамами, арки с острыми краями, произведения абстрактного искусства на тщательно подстриженных круглых лужайках — все это выглядело угнетающе. Куда ни глянь — везде опущенные шторы. Декоративная слива осыпала Мало вихрем розовых лепестков. Мало толкнул дверь булочной: она была заперта.

— Черт возьми, — процедил он сквозь зубы, — хозяйка вчера действительно плохо выглядела, однако…

Он обошел квартал по одетым в бетон набережным Сены и в конце концов раздобыл шиш-кебаб. Какой-то тип с зеленоватым лицом, подозрительно хрипевший, приготовил ему лепешку, наполненную жирным мясом. Официант смотрел, как Мало откусил кусок сэндвича, с таким отвращением на лице, сменившимся внезапным проблеском интереса, что Мало проглотил второй кусок только выйдя на улицу. В задумчивости он вернулся в свою бетонную комнатушку.

Он доел кебаб, просматривая в ускоренном режиме ночные видеозаписи.

— Черт, черт побери…

Он отмотал назад изображение на камере № 4 (лифт 12Б, первый этаж), нажал на кнопку воспроизведения: группа людей (если быть точным, семеро: два курьера, три менеджера, толстяк из управления инфраструктурой, посетитель…) заходит в лифт. Камера № 7 (лифт 12Б, тринадцатый этаж): шесть человек выходят из кабины. На их подбородках что-то чернеет. Перемотка, воспроизведение: чернота на подбородках, взлохмаченные волосы. Перемотка, воспроизведение: они удаляются, качая головой, сгорбившись. Перемотка, воспроизведение: позади них дверь кабины закрывается. Пауза. Перемотка, воспроизведение, пауза. Четкость изображения отвратительная. Что-то темное на полу кабины. Белое пятно лица.