Джозеф Д’Лейси - DARKER: Рассказы (2011-2015)

• Название: DARKER: Рассказы (2011-2015)
• Автор: Джозеф Д’Лейси
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 2015

DARKER — российский литературный онлайн-журнал (вебзин) посвященный «темному» фэнтези, мистике, литературе ужасов и хоррор-культуре в целом. Создан в 2011 году на основе pdf-журнала «ТЬМА». Выходит с периодичностью раз в месяц. Публикует жанровые рецензии, статьи, обзоры, а также рассказы и повести отечественных и зарубежных авторов.

В данный сборник вошли избранные рассказы зарубежных и отечественных авторов (от классиков до современных), опубликованные в онлайн-журнале «DARKER» в течение 2011–2015 года.

Многие произведения публикуются на русском впервые.

*Внимание! Присутствуют произведения категории 18+.

Сайт онлайн-журнала: http://darkermagazine.ru/

[Электронное издание, 2015]

---

Любила ли она его? Она не сразу открылась мне. Но постепенно я узнала, что в глубине души она любила его гораздо сильнее, чем он любил ее. Она не знала, чем ответить на его незамысловатую, многословную, бьющую через край страсть; он не мог и двух минут молчать о своей любви к ней, она же так и не подобрала слов, чтобы выразить свою любовь, хотя до боли этого хотела. Не то чтобы ему это было нужно; он был одним из тех блистательных, но при этом безвольных и склонных к проявлению эмоций людей, которых не заботят чувства других; людей, единственное желание которых — погрузиться в собственные чувства и полностью раствориться в них. За эти два года исступленной, многоречивой, всепоглощающей любви он не только отвернулся от общества и полностью забросил свои дела, но и ни разу не предпринял попытки научить это юное, неопытное существо общаться с другими людьми, ему в голову ни разу не пришла мысль, что объект его обожания тоже обладает собственным характером. Она же объясняла это безразличие собственным глупым, непостижимым неумением выражать свои чувства. Откуда ему было знать, как сильно она его любит, если она была неспособна рассказать ему об этом? Наконец, преграда рухнула: нашлись слова, и нашлись силы, чтобы произнести эти слова вслух — но это случилось лишь на смертном одре. Бедняжка умерла при родах, будучи сама еще почти ребенком.

Вот видите, я же вам говорила! Я понимаю, все это кажется вам глупостью. Я знаю, все люди таковы — все мы таковы — мы никакими средствами не можем заставить других чувствовать то же, что чувствуем сами. Вы полагаете, я могла бы рассказать о кукле моему мужу? Да, я ничего от него не скрываю, и я уверена, что он отнесся бы к этой истории серьезно и со всем уважением. Но с моей стороны было бы глупостью обмолвиться о кукле кому бы то ни было; это должно было остаться тайной между мной и Орестом. Он, я в этом уверена, понял бы, что чувствовала бедняжка, а возможно, он и так уже знал — как и я сама. Ну что ж, раз я уже начала рассказывать, мне следует продолжить.

Я узнала, какой была кукла при жизни — конечно, я имею в виду саму леди, — и также хотела узнать, что с ней стало после смерти. Не думаю, что мне следует вам это рассказывать… Но хватит: муж приказал изготовить куклу, нарядил ее в одежды своей жены и поместил в будуар, где он ничего не менял с момента ее смерти. Он не позволял никому входить туда, сам убирал комнату и проводил там по несколько часов каждый день, предаваясь страданиям, стонал и плакал перед куклой. Постепенно в нем возродился интерес к коллекции орденов, он вновь заинтересовался скачками, но так и не вернулся к обществу и никогда не забывал заглянуть в будуар к кукле хотя бы на час. А потом произошла та история с прачкой. И после всего этого он приказал убрать куклу в шкаф? О, нет, это на него не похоже. Он был слабохарактерным и сентиментальным человеком, склонным все идеализировать, и даже та любовная история с прачкой развивалась очень медленно, и новое чувство всегда оставалось в тени безумной страсти к умершей жене. Он бы никогда не женился на другой знатной женщине, никогда бы не сделал ее мачехой своему сыну (сына отправили на обучение в школу, которая была далеко от дома, и там он пустился во все тяжкие); и на прачке он женился, только помутившись рассудком; вдобавок ко всему, она и священник давили на него, требуя узаконить ребенка. Но он продолжал навещать куклу еще долго после этого, мирно живя с прачкой. Позже, когда он постарел и обленился, визиты стали реже; он уже посылал слуг, чтобы те чистили куклу, и в конце концов ее совсем перестали чистить. А вскоре он умер, поругавшись перед этим со своим сыном. На старости лет он совершенно опустился. Его сын — сын куклы — женился на богатой вдове. Именно она решила поменять мебель в будуаре и убрать оттуда куклу. Но незаконнорожденная дочь прачки, которая осталась жить в доме своего сводного брата и стала там кем-то вроде управляющей, испытывала почтение к этой кукле, частично из-за того, что старый граф так любил ее, частично из-за того, что она дорого стоила, и частично из-за того, что она была настоящей леди. Поэтому, когда в будуаре сменили мебель, она освободила чулан и поселила куклу в нем, время от времени доставая ее оттуда, чтобы почистить.

Ну а пока я размышляла обо всем этом, мне принесли телеграмму от моей приятельницы. Она сообщала, что не приедет в Фолиньо, и просила меня встретить ее в Перудже. Маленькую шкатулку эпохи Возрождения отправили в Лондон; Орест, моя служанка и я аккуратно упаковали каждый предмет фарфорового сервиза и уложили в корзины, проложенные сеном. В качестве прощального подарка для Ореста я заказала собрание летописей древней истории — я не могла даже допустить мысль о том, чтобы предложить ему деньги, или запонки для галстука, или что-то еще в этом роде — и у меня не осталось ни единого предлога, чтобы задержаться в Фолиньо еще хотя бы на час. Кроме того, в последнее время я пребывала не в лучшем расположении духа — полагаю, любой женщине непросто жить в одиночестве целых шесть дней, даже несмотря на старинные безделушки, хроники и преданных служанок, — и я знала, что мне станет лучше после отъезда. Но все же мне было трудно — нет, просто невозможно! — уехать; я не могла расстаться с куклой. Я не могла оставить ее в одиночестве, с этим отверстием в ее картонной голове, не могла допустить, чтобы черты ее лица — лица Мадонны — покрывались пылью в грязной гладильне старой служанки. Это было просто невыносимо. Но я не могла остаться. Тогда я позвала Ореста. Я точно знала, о чем хочу его попросить, но это казалось невозможным, и я боялась заговорить с ним об этом. Я собралась с духом и как можно более спокойным тоном произнесла:

— Дорогой синьор Орест, я прошу у вас помощи с одной последней покупкой. Я бы хотела, чтобы граф прислал мне… прислал мне портрет его бабушки, то есть куклу.

Я приготовила целую речь на тот случай, если Орест начнет говорить о том, что такая кукла, выполненная в полный человеческий рост, одетая в настоящий костюм прошлой эпохи вскоре будет представлять огромный интерес для историков, и все в таком духе. Но я чувствовала, что я бы не осмелилась произнести все, что задумала, да это было и не нужно. Орест, сидя за столом напротив меня — он попросил принести ему только бокал вина и кусочек хлеба, несмотря на то, что я предлагала ему разделить со мной ужин, — медленно кивнул, затем посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто пытаясь взглядом охватить меня с ног до головы. Он ничуть не был удивлен. Он просто обдумывал мою просьбу.

— Это будет очень сложно устроить? — спросила я. — Мне следовало ожидать, что граф…

— Граф, — сухо отозвался Орест, — продал бы собственную душу, если бы у него таковая была, не говоря уже о своей бабушке, в обмен на нового скакуна.

И тогда я все поняла.

— Синьор Орест, — повторила я, чувствуя себя ребенком под испытующим взглядом доброго старика, — мы с вами знакомы не так давно, и я не требую от вас, чтобы вы во всем мне доверяли. Возможно, покупка предметов из домов умерших людей с целью разместить их в собственном доме характеризует человека не с лучшей стороны. Но уверяю вас, я порядочная женщина со своими убеждениями, и прошу, чтобы вы доверяли мне и помогли в этом деле.

Орест кивнул.

— Я постараюсь убедить графа продать вам эту куклу, — сказал он.

Я посадила ее в закрытый экипаж и привезла к дому Ореста. За лавкой у него был сад, сразу за которым начинался виноградник. Оттуда открывался прекрасный вид на Умбрийские горы. Я давно приметила это место.

— Синьор Орест, — сказала я, — не будете ли вы так добры, взять немного сухих веток — я видела у вас на кухне чудесные миртовые и лавровые ветки — и принести их к винограднику? И еще я бы хотела сорвать несколько хризантем из вашего сада, — добавила я.

Мы сложили ветки в конце виноградника и посадили на них куклу, а хризантемы положили ей на колени. Она сидела в своем белом атласном платье в стиле ампир, которое, казалось, белело как новое под ярким ноябрьским солнцем. Ее черные глаза неподвижно смотрели на желтые виноградные лозы, и на розовеющие персиковые деревья, и на покрытую сверкающими каплями росы траву в винограднике, и на голубое утреннее небо, и на туманные очертания гор.

Орест чиркнул спичкой и осторожно поджег сосновую шишку; когда шишка загорелась, он молча передал ее мне. Мирт и лавр с треском вспыхнули, в воздухе запахло смолой. Куклу окутал дым и языки пламени. Через несколько секунд огонь утих, а догорающие ветки рассыпались на мелкие части. Кукла исчезла. На том месте, где она сидела, что-то блеснуло среди тлеющих углей. Орест поднял это и протянул мне. Старомодное обручальное кольцо, которое, очевидно, было спрятано под шелковой перчаткой.

— Сохраните его, синьора, — сказал Орест. — Вы избавили ее от страданий.

Перевод Анны Домниной