Джозеф Д’Лейси - DARKER: Рассказы (2011-2015)

• Название: DARKER: Рассказы (2011-2015)
• Автор: Джозеф Д’Лейси
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 2015

DARKER — российский литературный онлайн-журнал (вебзин) посвященный «темному» фэнтези, мистике, литературе ужасов и хоррор-культуре в целом. Создан в 2011 году на основе pdf-журнала «ТЬМА». Выходит с периодичностью раз в месяц. Публикует жанровые рецензии, статьи, обзоры, а также рассказы и повести отечественных и зарубежных авторов.

В данный сборник вошли избранные рассказы зарубежных и отечественных авторов (от классиков до современных), опубликованные в онлайн-журнале «DARKER» в течение 2011–2015 года.

Многие произведения публикуются на русском впервые.

*Внимание! Присутствуют произведения категории 18+.

Сайт онлайн-журнала: http://darkermagazine.ru/

[Электронное издание, 2015]

---

— Сохраните его, синьора, — сказал Орест. — Вы избавили ее от страданий.

Перевод Анны Домниной

Маркус К. Корб «Совсем особый сок»[212]

У всякого древнего рода есть свои реликвии. Вечным спутником семейства Делакруа стал дуб-патриарх, растущий у фамильного склепа. Однако соседство их неслучайно, а гробница скрывает ужасную тайну…

Впервые в DARKER перевод с немецкого языка, готическая история в исполнении нашего современника из Германии.

DARKER. № 6 июнь 2014

MARKUS K. KORB, «EIN GANZ BESONDERER SAFT», 2003

Рамоне Шроллер

В день, когда в фамильном склепе обнаружились мумифицированные тела, я отмечал свой десятый день рождения. Пришли все мои школьные друзья.

Веселая ватага ребятишек носилась по особняку моих родителей, возведенному на пригорке, подальше от дороги. Место прекрасно подходило для нашей горланящей шайки, состоявшей исключительно из мальчишек. Больше всего нам нравилось играть в прятки. С каким же удовольствием мы носились взад и вперед по скрипучим деревянным лестницам, выискивали укромные уголки в многочисленных нежилых комнатах, где мебель, накрытая белыми простынями, походила на сборище застывших привидений. Мы забирались под столы, втискивались в затхлые платяные шкафы и старые комоды. И там с трепетом в сердце ждали, когда послышатся шаги водящего.

Мои родители таких забав решительно не одобряли. Их больше бы устроило, если б мы занимали себя настольными играми или попивали лимонад под высоким дубом в саду. Но так уж распорядилась судьба, что мой старый дедушка был при смерти. Его комната находилась в западном крыле дома, и детям туда ходить категорически запрещалось. Мне очень хотелось еще разок повидать деда перед его кончиной, однако родители отказывали мне во встрече, утверждая, что посещение дурно скажется на моем душевном здоровье. Так что в моей памяти он остался не осунувшимся живым скелетом, борющимся за каждый вдох, а седовласым мужчиной в инвалидном кресле, с вечно смеющимися глазами и шаловливой искоркой во взгляде.

Потому-то, пока он угасал за закрытыми дверями, мой отец велел слугам открыть семейную усыпальницу и подготовить ее к будущему погребению. Родословная нашей семьи четко прослеживается до крестоносцев двенадцатого века, так что гробы моих предков требовалось переместить, чтобы освободить место под новые. Из окончательно сгнивших нужно было извлечь останки и переложить их в большую братскую урну; ее отец распорядился перенести к стене, возведенной по случаю на дальнем конце сада. Когда мертвые обретут последнее пристанище во рве, слуги зальют его раствором.

Только в итоге вышло несколько иначе.

По длинным коридорам разнеслись испуганные женские крики, заставив нас содрогнуться от ужаса в своих укрытиях. Словно оглушенные, мы кое-как повыбирались из комодов и шкафов. Все и вся стекалось в мраморную парадную залу, где моего отца обступила толпа взбудораженных слуг и служанок. На него так насели, что он никак не мог меня выпроводить, и я уловил обрывки фраз, смысл которых, впрочем, понял только в юности.

— …гробы разбиты, разломаны в щепки…

— …сморщившиеся тела…

— …кожа на костях вся дряблая…

Отец успокоил взволнованную прислугу, объявив, что глинистый грунт, на котором воздвигнут наш дом, обладает сильными мумифицирующими свойствами. Надо заказать у плотника новые гробы и переложить останки в них. Потом люди разошлись, и отец велел всем детям собраться в гостиной, куда нас пускали лишь в особых случаях.

Он обвел нас добрыми глазами, в которых горел странный огонек, и простыми словами объяснил, что под воздействием грунтовых вод некоторые гробы в фамильном склепе сгнили и распались на части. Ничего необычного тут нет. Такое происходит довольно часто.

Мы переглянулись, кое-кто нервно захихикал, отец же добавил, что в силу случившегося празднование придется завершить и перенести на иной срок. С поникшей головой я попрощался со своими товарищами, еще не зная, что новой даты так и не назначат.

Вечером я прошмыгнул в зимний сад и сквозь запотевшие стекла смотрел, как слуги носят через лужайку новые гробы и спускают их в склеп, гномьим домиком выраставший из земли под дубом.

Тогда я понял, что десятого дня рождения мне уже не отметить. Беззаботная пора детства для меня закончилась.

Ровно десять дней спустя мой любимый дедушка умер.

Мать с отцом без всякого выражения на лицах стояли у входа в его комнату, из-за двери доносился приглушенный голос священника. Я был с ними. Мать машинально поглаживала меня по щеке, отец уставился на дверь, словно видел сквозь нее.

Выйдя, священник принял протянутый матерью платок и утер пот со лба. Его слова врезались мне в память:

— Какой человек, какая воля к жизни! Он не хотел умирать, противился смерти каждой жилкой тела. Но в конце концов Господь призвал его к себе.

Мать залилась слезами, я прильнул к ней и тоже расплакался. Отец заключил нас обоих в объятия. Однако ни его руки, ни утешения священника не в силах были заполнить пустоту, разверзшуюся в моем сердце.

Даже и сейчас, спустя все эти годы, я ощущаю ее глубоко внутри себя, когда на большой дом опускается ночь, слуги покидают меня, и я блуждаю по безлюдным коридорам, где от полов прогоркло пахнет мастикой.

На похороны деда меня тогда не допустили. Решили, что я не вынесу церемонии, что якобы у меня слишком хрупкое телесное и душевное устройство. Поэтому я сидел в пыльной библиотеке у окна и с тяжелым сердцем глядел в сад, выкрашенный вечерним солнцем в мягкие красноватые тона.

По траве немой процессией брела горстка фигур, одетых в черное. Одна за другой они исчезали в склепе. Мне казалось, будто зияющая пасть гробницы проглатывает их. Я приник к оконной решетке, замер и стал ждать. Через полчаса склеп начал извергать господ в черных фраках и дам в серых вуалях обратно. В ту же минуту слуга на башне зазвонил в колокол, и я окончательно осознал, что мой дедушка покинул этот мир.

Спустя десять лет я стою у одра своего отца и держу его дрожащую руку в своей. Его грудь поднимается и опускается с видимым усилием. Доктор уверен, что сердце вот-вот откажет. Это вопрос нескольких часов, самое большее — дней, сказал он, осмотрев умирающего.

Мы с отцом находимся в западном крыле, в том самом помещении, что слышало последний вздох моего деда и теперь засвидетельствует смертный час отца.

В комнате царят пустота и стерильная белизна. От нее холодно, я не могу к ней привыкнуть. Вся обстановка кажется безжизненной, недружелюбной, чисто функциональной: кровать с чугунным каркасом; ванночка на передвижной подставке, шкафчик с молочно-белыми стеклянными дверцами, за которыми смутно, словно призраки, вырисовываются пузырьки с лекарствами и марлевые бинты.

В который уже раз я утираю испарину с отцовского лба. Его кожа туго обтягивает череп, ввалившиеся глаза смотрят на меня, сквозь меня куда-то по ту сторону, за пределы жизни. Похоже, ничего хорошего они не видят, поскольку лицо у отца напряженное. Это не физическая боль, ведь доктор ввел ему большую дозу морфия.

Я гляжу в окно. Тонкие белые занавески обращают солнечный свет в полумрак. Лето доживает последние деньки, небо затянуто кружевами перистых облаков, плывущих над землей предвестниками близкой осени.

В мой рукав крепко вцепляется рука. Отец с открытым ртом уставился на меня, притягивает к себе. В ноздри мне ударяет несвежее дыхание из его старых легких, и каким-то колоссальным усилием ему удается заговорить:

— Похорони меня в семейном склепе, как требует традиция. Не откажи мне в просьбе, сын, позволь упокоиться рядом с матерью!

Я глажу его по руке и шепчу:

— Конечно, отец. Да будет так!

Он разжимает пальцы, тяжело валится на матрас и испускает дух, его взгляд его угасает. Я опускаюсь на колени и начинаю молиться.

Когда свидетельство о смерти наконец составлено, а стряпчий, нотариус и советник удаляются, я беру керосиновую лампу и через сад направляюсь к склепу. Луг за домом выстилают длинные тени. Солнца почти не различить за пологом леса, примыкающего к нашей усадьбе. До меня доносится приятный запах влажной древесины и мха. К нему примешивается что-то еще, тайком пробираясь через ноздри и оставляя пресный привкус на языке.

Я сам занимаюсь приготовлениями, поскольку у нас нет слуг, знакомых с погребальными обрядами, не говоря уже о способных их провести.

Причина в том, что после безвременной кончины моей матери жизнь отца пошла под уклон. Душевные муки привели его к алкоголю, алкоголь породил безразличие к собственному внешнему виду. Это сопровождалось полным неприятием всего, что не напоминало ему о матери. Фирма катилась под откос, дела шли плохо, но вместо того чтобы принимать меры и бороться с упадком мой отец проводил ночи за размышлениями среди библиотечных теней. Его единственным другом и товарищем была бутылка вина.