Джозеф Д’Лейси - DARKER: Рассказы (2011-2015)

• Название: DARKER: Рассказы (2011-2015)
• Автор: Джозеф Д’Лейси
• Жанр: Русская классическая проза
• Год: 2015

DARKER — российский литературный онлайн-журнал (вебзин) посвященный «темному» фэнтези, мистике, литературе ужасов и хоррор-культуре в целом. Создан в 2011 году на основе pdf-журнала «ТЬМА». Выходит с периодичностью раз в месяц. Публикует жанровые рецензии, статьи, обзоры, а также рассказы и повести отечественных и зарубежных авторов.

В данный сборник вошли избранные рассказы зарубежных и отечественных авторов (от классиков до современных), опубликованные в онлайн-журнале «DARKER» в течение 2011–2015 года.

Многие произведения публикуются на русском впервые.

*Внимание! Присутствуют произведения категории 18+.

Сайт онлайн-журнала: http://darkermagazine.ru/

[Электронное издание, 2015]

---

Умелые руки вели стальные острия по дрожащей плоти, делая надрезы тонкие и аккуратные, почти каллиграфические, выводя уже знакомый узор, порождая многократно повторенный символ, в этот раз написанный не чернилами по бумаге, а болью по плоти…

Голод. Голод. Голод. Голод. Третья печать!

Речитатив Натана достиг крещендо — он почти выкрикивал каждую следующую фонему, словно с силой исторгая ее из себя, как чахоточную мокроту с кровью. Образы заполняли сознание Светланы, смешивая реальность с ужасными видениями прошлого.

В какой-то момент вопли каннибала оборвались. Его плоть разделили, аккуратно, мастерски, тщательно срезав мышечную ткань, вскрыв грудную клетку и брюшину, старательно обнажили печень, легкие и сердце. Он был еще жив, удивительно, но сердце продолжало биться, а широко раскрытые глаза, полные страдания и ужаса, блуждали по лицам его палачей. Какая сила удерживала людоеда на пороге смерти?

— Жертвоприношение, — голос Натана, снова заговорившего по-русски, был опустошенным и бесцветным, — известно человечеству от начала времен. Но утрата истинных смыслов привела к нивелированию значимости ритуала, к утрате им подлинной силы и значения. Во всех культурах кровопролитие именем богов было важным и неотъемлемым. Пожалуй, только тибетские мистики и ацтекские жрецы-колдуны донесли смысл этого ритуала в форме, максимально приближенной к изначальной. Но и тех и других все же постигла неизбежная участь. Память в материальном не смогла сохранить истину неизменной. Ацтеки приносили жертвы ради насыщения плоти, а тибетцы вообразили Докшитов — ужасных божеств-палачей, которым эти жертвы предназначались. Меж тем, докшитами должны были быть сами жрецы — инкарнациями гневных богов в этом мире. Они забыли это и спустя жалкие столетия подносили к алтарям уже не легкие, сердце и печень, а жалкие слепки из теста. Лишь память поколений способна передать истину. Ты готова к ней? Готова?!

Вслед за его словами блеснуло лезвие, и сердце, окровавленное, казалось, еще содрогающееся в последних конвульсиях, уложили на тарелку и поднесли Светлане. Она смотрела на этот трепещущий комок плоти, смотрела с ужасом, но вместе с тем и с вожделением, исходившим откуда-то из глубины, из темной бездны, которая вдруг открылась в ее душе. Она не видела, как извлекают другие органы, как разделяют их на тарелках, подавая друг другу. Запах крови, живой и горячей, щекотал ноздри, заставляя горло сжиматься в спазме — не то рвотном, не то голодном.

— Бери! — голос Натана довлел над ней.

Руки сами поднялись, принимая тарелку, потеплевшую от скопившейся крови.

* * *

Электростанции перестали работать в конце прошлого года. В покрытых изморозью квартирах появились железные печки-времянки, на пропитание которых шли стулья, столы, платяные шкафы, паркет и книги. Светлана жалела книги. Поэтому, глядя на стопки томов в квартире Натана Голода, она испытывала радость и скорбь: еще живы, но надолго ли? В качестве топлива для голландки сегодня сгодились полки книжного шкафа.

— Светочка… Вы знаете, как поступает голод? Наверняка, знаете, — чувствуете. Как он поглощает извлеченные из тканей питательные вещества, как оголяет черный остов, в котором бьется нечто мертвое и мерзкое. Но то, в чем вы приняли участие вчера, не имеет к голоду никакого отношение. Это скорей консервация опыта.

Иногда Натан замолкал, и тогда она внимала шумному теплу пламени. Искала взглядом то, что могла понять и… принять. Например, большую старую фотографию в потемневшей и тяжелой с виду раме; на снимке ютились неулыбчивые старики.

— Светочка, посмотрите вокруг. Вороватые кухарки обвешаны золотом. В столовых и на хлебозаводах всегда сыты. Одиночки и банды расчленяют и едят убитых единственно ради насыщения, а деньги, одежду и карточки делят между собой. Но разве они хуже тех, из-за кого дети и женщины не получают продукты и лекарства, умирают от голода и болезней?

Светлана скучала по маме. Она ни разу не видела ее испуганной или сломленной: «завтра будет лучше» — с этой надеждой мама шагала изо дня в день. Не опускала рук, и не позволяла дочери. «Двигаться — значит жить. В кровати только смерти дождешься. Дело всегда сыщется, как и причина, чтобы за него не браться. Но чтобы жить — надо работать». Холодная вода с марганцовкой. Вымерзающие в кухне постиранные тряпки. Онемевшие пунцовые руки. Волосы Светланы мама полоскала, добавляя в воду керосин, а белье проглаживала тяжелым утюгом — боялась вшей…

— Вы ведь знаете обряд причащения в христианстве. Красное вино и хлеб, которое вкушают верующие, символизируют кровь и тело Христа. Поглощение чужой плоти можно принять лишь как жертву, выраженную в отказе от собственной индивидуальности, которую разбавляет чужая. Принять как память о тысяче слов и тысячи дел. Даже жертвуя однозначностью своей личности.

Она вспомнила тени в сумерках. Человека без шапки, стоящего на льду на коленях. Разрезанное и выпотрошенное тело на бетонной плите. Древний символ, в котором…

— Что с вами стало? — тихо спросила она. — Со всеми вами…

— Ничего, абсолютно ничего, дорогая моя. Стали мы сами, чем-то большим, другим. Считать нас, и меня в частности, жертвой каких-либо влияний или последствий не правильно. Это как перечеркнуть каждого по отдельности, перечеркнуть мое «я». Вы скованы узами табу. Пожалуйста, взгляните на меня. Вы видите монстра?

— Вы… вы поступаете неправильно, ужасно…

— Вы были с нами и поступали так же… Разве вы не чувствуете изменения, их тайную силу?

— Я не хотела… у меня не было выбора…

— Был. И вы его сделали. Гораздо труднее — принять этот выбор. Все дело в неправильности поступков, в ужасе, который они вам внушают?

— Я не знаю… да…

— Много ли правильного в этом городе, в этой войне? — В голосе человека звучала мягкая терпеливость. — Что не внушает вам страх? Обернитесь к недалекому прошлому. К великому голоду начала прошлого десятилетия, когда один советский человек ел другого советского человека. Под лозунгом «Землю — крестьянам!» коммунисты отобрали у крестьян наделы и превратили в наемных рабочих. На восстания и бунты ответили репрессиями: ссылками, законом «колосков», по которому за пару собранных колосков казнили даже детей. Каннибализм стал обычным явлением. Из хищника человек превратился в падальщика. Кто был тогда монстром, а кто жертвой? Кто является кем сейчас? Если человек может стать людоедом, отчего он им быть не должен?

— Это не оправдывает вас… и меня…

— Если вы хотите столкнуть меня с аргументом бога, — Светлана действительно хотела, не находила других опор, — я спрошу: Кто сотворил эту неправильность? Если бог допускает убийства, каннибализм, инцест, значит, допускается и их потенциальность. И осуждение поедания плоти себе подобных, и восхваление воздержания идут к нам из одного родника. — Натан коснулся своего лба и тихонько постучал.

— Вы так об этом говорите… С вами трудно спорить, у меня не…

Натан остановил девушку жестом.

— Вам не надо спорить, всего лишь отказаться от этической оценки. Жить ради силы, ради памяти, ради маленьких чудес. Таких, как игра на скрипке великолепной Галины Бариновой, дающей концерт в неотапливаемом Большом зале филармонии. Таких, как причудливая игра света на ее открытом платье и пар дыхания, призванный хоть немного отогреть озябшие пальцы.

— А как же… «нам жизнь дана на добрые дела»? — Эти слова вышила на полотенце ее бабушка. Этим полотенцем она накрыла лицо матери после обстрела.

— Я бы ограничился первыми тремя словами, но… Что такое добро, как не наказание зла? Вы ведь желали смерти тому людоеду! Светочка, вы хотите переубедить меня. Открыть глаза учтивому монстру. Но знаете, что происходит в действительности? Вы хотите переубедить саму себя.

Светлана подняла на него глаза. Натан продолжил:

— Вы — голодная, испуганная, преданная миром женщина, которую изменил, продолжает менять вчерашний день. Но вам по-прежнему мешает мораль, понятие человечности, гражданский долг. Я прав? Вы по-прежнему видите в смерти лишь неоправданную крайность? Когда останетесь одна, вспоминая наш разговор, подумайте о горящей книге и сидящем у огня человеке, который прочитал книгу, прежде чем бросить ее в пламя.

— Вы позволите мне уйти?

— Я не стану позволять или запрещать. Вы просто уйдете, если захотите.

— Даже зная, что я…

Мужчина кивнул, перебив.

— Даже зная, что вы можете обратиться в НКВД. — Натан улыбнулся. Было в этой улыбке что-то одновременно грустное и опасное. — В этом городе стоит страшиться иных вещей. В этом есть своя мрачная ирония, не находите?

— В чем именно?

— В том, кем мы являемся и кого боимся. Антропофаги от веры опасаются людоедов от голода, тех, кто ищет в чужой плоти лишь насыщение, а не опыт поколений. Впрочем, философы всегда боялись волков.