Александр Арбеков - О, Путник!

• Название: О, Путник!
• Автор: Александр Арбеков
• Жанр: Любовно-фантастические романы

Этот эпический фантастический роман, состоящий из трёх книг, предваряет собой целую серию романов под общим названием «Квинтет. Миры». В неё так же включены романы «Баллада о диване», «Девушка, которая, якобы, не умела любить», «Две ипостаси одной странной жизни» и «Призрак и Леший». Все эти произведения объединены общей идеей, которая заключается в том, что всё вокруг нас, как говорил один умный человек, кажется нам таким, каким оно не является на самом деле. Душа человеческая так же велика и загадочна, как и Космос, а может быть и больше, чем он. Всё в этом мире, вроде бы простом и прозаичном на первый взгляд, скрыто под мистической и загадочной вуалью. Приподними всего лишь её краешек и перед тобою откроются бесконечные и неведомые ранее пространства, полнящиеся тайнами, загадками и гипнотически притягивающие к себе так, что уже невозможно будет не сорвать решительно и бесповоротно вуаль, дабы познать всё скрытое под ней до конца. И так. Настоящий роман, предлагаемый вашему уважаемому вниманию, обо всём. О Земле и о Вселенной. О жестоких и кровавых битвах на тверди и в небе. О стремлении к познанию, о мужестве, о пороках, о трусости, о чести, о долге и совести. Он полон приключений, тайн, необычных поворотов сюжета и, конечно же, он в первую очередь о великой и всепобеждающей любви на фоне грандиозных и невероятных событий. Конец романа очень неожидан. Да, и ещё два момента… Во-первых, автор романа на его страницах неоднократно беседует с Богом в дружеской обстановке. Это несколько необычно, но почему бы и нет? Во-вторых, автор претендует на некоторую философичность своего творения. Прав он или не прав, судить вам.

---

— Женщина, как женщина, — глухо ответил я. — Талантливая поэтесса, «одинокая духом», сука и стерва, демон и ангел, мечтательница и романтик, отринувшая от себя реальную действительность и не совладавшая с нею. Не совсем нормальная, как и любая из неординарных созданий, дура и умница одновременно. Кстати, жизнь её закончилась довольно трагично и печально.

— И как же? — спросила ГРАФИНЯ.

— Цветаева покончила жизнь самоубийством.

— Сир, а разве можно быть дураком и умным одновременно? — раздался сухой и резкий голос ПОЭТА.

— Я не сказал — «дурак и умный»! — также сухо ответил я. — Вы невнимательны, сударь!

— Простите, Сир.

— Да что здесь прощать или не прощать! Суть не в этом! Я сказал, что Цветаева была «дурой и умницей одновременно»! Теперь понятно?

— Ваше Величество, а нельзя ли раскрыть данную мысль более полно и глубоко? — донёсся с высоты насмешливый голос ГРАФИНИ.

— Извольте… Мужчина априори не может быть глупцом и умником одновременно. Это исключено… Женщина же может.

— Почему, Сир?

— Потому что в женщине очень много эмоций, которые, причудливо переплетаясь, всё время кипят, мечутся туда и обратно, рождают хаос в мозгу. Иногда всё приходит в норму, рациональное и логичное обретают равновесие с иррациональным и нелогичным. Тогда женщина мыслит здраво и, при наличии определённых способностей, заложенных в ней природой, может проявить недюжинный ум. Но большую часть своей духовной жизни женщины всё-таки проживают в тёмных областях, где царствует иррациональность и отсутствует логика.

— Довольно спорные рассуждения, Сир! — донеслось с высоты. — А почему у мужчины это происходит не так?

— А потому, сударыня, что умный мужчина, даже полностью задавленный бременем эмоций, всё равно остаётся умным! Умная женщина в этой ситуации становится дурой, а неглупая женщина превращается в полную дуру!!!

В зале снова воцарилась вязкая и недоумённая тишина.

— А вообще, я считаю Цветаеву прекрасной поэтессой, несмотря ни на что. Не только русской, кстати. Любой талант принадлежит всему человечеству.

— Снова «русская»? — спросила ГРАФИНЯ.

— Да, снова и опять, — напряжённо ответил я. — Ты знаешь, мне кажется, что я тоже русский. Всё чаще и чаще я вижу перед собою необъятные заснеженные просторы России. Почему именно России? Не знаю, но чувствую это всей своей сущностью. Меня тянет к ней страстно и неудержимо.

— Кто ты, ПУТНИК, где ты жил, как попал ты в этот мир? — снова задумчиво почти пропела ГРАФИНЯ, покачивая своей прелестной ножкой.

— Чёрт его знает, где и как! — я снова полистал книгу, вздрогнул, когда передо мною внезапно появился ПОЭТ, неожиданно возникший из ниоткуда. — Вот послушайте! «Не стыдись страна Россия, ангелы — всегда босые». Как чудесно сказано! А?!

— Мне больше не стоит заходить в эту библиотеку, Сир, — печально произнёс ПОЭТ. — Шекспир, Гёте, Бернс, Пушкин, Гейне, Байрон, Лермонтов, Китс, Бодлер, Тагор, Хайям… Им нет числа. Сколько гениев. Как всё это печально и смешно… Правильно Вы сказали про наши Острова. Бродим мы по ним, возимся, извините, в дерьме, как куры, что-то в нём выискиваем, надеясь отыскать какие-то драгоценные крупицы из того, что было случайно проглочено кем-то или чем-то большим и могучим за огромным пиршественным столом. А настоящая жизнь проходит где-то мимо нас, существует помимо нас. И всё в ней уже давно познано и осознано. Всё написано и переписано. Всё сказано и пересказано. И нечего изобретать велосипед. Не знаю, что это такое, — «велосипед», но смысл понятен и без осознания данного предмета.

— ГРАФИНЯ, мой Летописец всегда был склонен к хандре и даже к депрессиям. Я его тонкую натуру понимаю и всю оседающую в ней муть ему прощаю, но многие его сентенции носят уж слишком пессимистический и спорный характер, и с ними я согласиться не могу, — ухмыльнулся я.

ПОЭТ мрачно поморщился, подошёл к полке, взял какую-то книгу, стал неторопливо её листать. Я сел на стул, вальяжно закинул ногу за ногу и продолжил:

— По поводу Островов он прав и не прав. Допустим, стоим мы на провинциальной маленькой станции, освещаемой одиноким слабым фонарём. Восторженно созерцаем проносящиеся мимо сияющие, горящие огнями поезда, и нам кажется, что вот сейчас один из них вдруг случайно остановится, сядем мы в него, лихо понесёмся куда-то вперёд, приобщимся к большой, загадочной и полной всяческих возможностей жизни, и всё изменится! Да ничего подобного! Обман это, иллюзия полная… Жизнь везде одна и та же: что в большом шумном городе, что в маленькой тихой деревне. Если внутри тебя нет гармонии и понимания простоты и суетности бытия, то нигде ты не найдёшь удовлетворения и покоя. Нигде! Привыкнешь через пару недель к этому самому большому городу, и будет он вызывать у тебя такое же отвращение, которое ощущал ты в своей бедной деревеньке. Везде и всегда — всё одно и то же!

Я прошёлся вдоль полок, задумчиво провёл рукой по корешкам книг.

— А какого мнения придерживаетесь вы, сударыня, по поводу наших прекрасных, волшебных, удивительных Островов!? — я весело и исподлобья посмотрел на ГРАФИНЮ.

— Сир, я полностью с Вами согласна. Было бы счастье и гармония, а где оно: в хижине, во дворце, в лесной чащобе или в бесконечной степи, на берегу моря или в пустыне, — какая разница! Я не думаю, что в этом самом, упомянутом ПОЭТОМ, большом мире люди более счастливы или несчастливы, чем мы с Вами сейчас на Первом Острове. Любой мир, даже самый большой, необычный и разнообразный, — всего лишь ОСТРОВ в безбрежном Океане Вечности, не более того. Все Острова на этом свете отличаются друг от друга только размерами. Вот и вся суть!

— Хорошо сказано, сударыня, — усмехнулся я. — «Любой мир — всего лишь ОСТРОВ в Океане Вечности». Ну-ка, Летописец вы наш, внесите эту фразу от лица ГРАФИНИ в Цитатник! Как замечательно и поэтично сказано, однако!

Девушка весело и звонко рассмеялась.

— Спасибо, Сир, Вы очень добры ко мне! А скажите мне, что такое «поезд»? Ну, тот, который «проносится мимо, сияя и горя огнями?».

— Как вам объяснить… Это такая большая самодвижущаяся повозка, вернее, карета, вернее, несколько карет, соединённых вместе, которые проносятся и сияют. Понятно? Нет? Ну и Бог с ними, с поездами. На этом я предлагаю закончить нашу затянувшуюся интеллектуальную экскурсию в данную библиотеку. Пора возвращаться к обыденной жизни. Прочь из этого эфемерного мира фантазий, иллюзий и словоблудия, запечатанного в хрупкие и мёртвые страницы! Хочу на воздух! Хочу реальности, хочу простора, хочу неба! Хочу Звизгуна, в конце концов!

— Сир, позвольте напоследок прочитать Вам одно стихотворение, — сказала ГРАФИНЯ, грациозно и легко спускаясь с лестницы.

— Только одно, милая, только одно, — устало произнёс я.

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!

— Тютчев… Гениально, проникновенно, отточено. Произнесено раз и навсегда, лучше не скажешь, — пробормотал я, а потом посмотрел на ПОЭТА и глухо произнёс. — Знаете, я вас всё-таки в чём-то понимаю и вам сочувствую. Действительно, вроде бы всё до вас уже сказано, написано и переписано тысячу раз. Но не беда, не грустите. Процесс творчества бесконечен, беспрерывен, а если он и прерывается, то через некоторое время успешно возобновляется. Мы же уже эту тему неоднократно обсуждали. Чёрт с вами, возьмём для примера вашего любимого Сократа. Как-то и где-то выдал он свой очередной афоризм, произнёс нечто гениальное. Прошло десять-двадцать или сто-двести лет и кто-то, где-то, ничего не зная о Сократе, или забыв о нём, находясь на другом конце земли, особо не напрягаясь, произнёс то же самое, ну, может быть в несколько иной форме, интерпретации. И то, что он сказал, стало великим откровением для массы его современников. Понимаете мою мысль?

— Конечно, Сир, — ГРАФИНЯ подошла ко мне и погладила по щеке. — А ещё через сто-двести лет кто-то другой где-то скажет то же самое, но несколько иначе. И так до бесконечности по кругу.

— По расширяющемуся до бесконечности кругу, — усмехнулся я.

— По расширяющемуся? — ГРАФИНЯ ещё раз коснулась моей щеки.

— Существует такой очень наглядный и простой пример, — я, не торопясь, снова прошёлся вдоль полок. — Представим процесс познания следующим образом. Есть некий круг, в котором постепенно накапливаются знания. За его границей находится огромная тёмная зона непознанного. По мере проникновения в эту зону, захвата из неё новых знаний, то есть, — осуществления процесса познания, площадь внутри круга всё больше и больше расширяется. А что происходит с площадью вне круга?

— Она сужается, — задумчиво пробормотала ГРАФИНЯ.