Александр Арбеков - О, Путник!

• Название: О, Путник!
• Автор: Александр Арбеков
• Жанр: Любовно-фантастические романы

Этот эпический фантастический роман, состоящий из трёх книг, предваряет собой целую серию романов под общим названием «Квинтет. Миры». В неё так же включены романы «Баллада о диване», «Девушка, которая, якобы, не умела любить», «Две ипостаси одной странной жизни» и «Призрак и Леший». Все эти произведения объединены общей идеей, которая заключается в том, что всё вокруг нас, как говорил один умный человек, кажется нам таким, каким оно не является на самом деле. Душа человеческая так же велика и загадочна, как и Космос, а может быть и больше, чем он. Всё в этом мире, вроде бы простом и прозаичном на первый взгляд, скрыто под мистической и загадочной вуалью. Приподними всего лишь её краешек и перед тобою откроются бесконечные и неведомые ранее пространства, полнящиеся тайнами, загадками и гипнотически притягивающие к себе так, что уже невозможно будет не сорвать решительно и бесповоротно вуаль, дабы познать всё скрытое под ней до конца. И так. Настоящий роман, предлагаемый вашему уважаемому вниманию, обо всём. О Земле и о Вселенной. О жестоких и кровавых битвах на тверди и в небе. О стремлении к познанию, о мужестве, о пороках, о трусости, о чести, о долге и совести. Он полон приключений, тайн, необычных поворотов сюжета и, конечно же, он в первую очередь о великой и всепобеждающей любви на фоне грандиозных и невероятных событий. Конец романа очень неожидан. Да, и ещё два момента… Во-первых, автор романа на его страницах неоднократно беседует с Богом в дружеской обстановке. Это несколько необычно, но почему бы и нет? Во-вторых, автор претендует на некоторую философичность своего творения. Прав он или не прав, судить вам.

---

— Думаю, что достаточно… — весело ответил я. — Не забывайте о ЗВЕРЕ! Он стоит тысяч бойцов! Ну, а если что-либо пойдёт не так, то у нас, на всякий случай, должен иметься наготове постоянный мобильный резерв в пять-шесть тысяч воинов. В случае чего они придут на подмогу! А вообще, с помощью ЗВЕРЯ я некоторое время продержусь против любого войска. Кстати, я вдруг сегодня подумал, а что если АНТР будет сражаться в состоянии невидимости, или переходить из одного состояния в другое? Как вообще, в таком случае, с ним можно справиться? Это же ужас! Никакие сети, засады, ямы и завалы не помогут!

Я снова глубоко задумался…

— Сир!?

— Что?

— Сир!

— Ах, да…Честно говоря, я бы вообще отправился в этот поход один со ЗВЕРЕМ, но как-то это не совсем солидно для Императора… Всё-таки, нужно какое-то более-менее приличное войско, достойное сопровождение… Необходимы придворные. А дамы!? Как же без них!? Следует иметь всякие там знамёна, штандарты, трубы, горны, волынки, ну, и тому подобное! Как же без труб и знамён!? Без них никак нельзя! Антураж подчас важнее сути происходящего действия. Короля делает свита, знаете ли…

— Вы совершенно правы, Сир, — согласился ГРАФ. — А кто возглавит в наше отсутствие резервные войска? У меня имеется несколько достойных кандидатур, ну, например, брат моей жены.

— Ну, нет! — усмехнулся я. — Обойдёмся без кумовства. Для того, чтобы не вносить смуту в наши пока ещё стройные ряды, считаю целесообразным назначить командиром резервной армии, сосредоточенной в каком-то одном месте, а лучше в двух-трёх местах, кого-либо со стороны, ну, например, БАРОНА. Пусть он пока совмещает две должности. Человек он опытный, рассудительный.

Мои судьбоносные для будущей Империи размышления внезапно прервала запыхавшаяся и раскрасневшаяся ГРАФИНЯ.

— Сир! Не хотите ли пригласить даму на танец?! Ах, какой замечательный бал, как давно я не веселилась!

Ну до чего же хороша, — моя милая и юная бестия! Глазки цвета изумруда сияют. Волосы растрёпаны, щёчки пылают, грудь в глубоком декольте волнительно вздымается в такт учащённому дыханию! Ах, какие тонкие и длинные пальчики! Ах, какая нежная шейка! Ах, какая упругая и соблазнительная попка! Прелесть, просто прелесть!

— Милая, я бы с большим удовольствием! Но, к великому сожалению, я не танцую! Увы… Ну, не совсем чтобы не танцую, но танцам Первого и Второго Островов не обучен. Моё Королевство несколько отличается от ваших. Другая, знаете ли, культура. Чуть попозже вы со мною, надеюсь, позанимаетесь. А пока веселитесь, веселитесь, милая! Вон сколько вокруг галантных кавалеров! Кстати, как там себя чувствуют наши уважаемые ГЕРЦОГ и МАРКИЗ?

ГРАФИНЯ усмехнулась, сверкнула глазками, фыркнула, надула губки, залпом выпила бокал вина и покинула нас.

— ГРАФ, какая, однако, у вас очаровательная племянница. Просто прелесть! — весело произнёс я.

Мой собеседник вдруг погрустнел, опустил голову.

— Ах, Сир! Я так горюю по своему брату и его семье. Какое несчастье!

— Да, сочувствуя вам. Ничего, придёт время, и мы разберёмся со всеми нашими недругами!

Между тем, пир медленно, как догорающая свеча, угасал. Постепенно зал пустел. Придворные непременно подходили ко мне и откланивались. Вскоре все разошлись по гостевым комнатам. За столом остались сидеть только я и ГРАФ. Его жена покинула нас в полночь, сославшись на мигрень.

Спать не хотелось. Мы меланхолично созерцали пламя свечей и думали каждый о своём. Гвардейцы, рассредоточенные по залу, стояли молча, грозно и не шевелясь. Ближайшие ко мне воины лишь слегка вздрогнули, когда рядом со мною из тусклой пустоты вдруг материализовался ЗВЕРЬ.

Он выпучил свои огромные янтарные глаза и уставился ими на свечи так внимательно и задумчиво, словно пытался разгадать какую-то особую, изначально скрытую в них, тайну. Огонь завораживал всех нас троих, и вскоре моя голова стала абсолютно пустотой. Не хотелось ни о чём думать. Так вот сидеть бы до бесконечности, растворяться в пламени, а потом в нём и растаять…

Вдруг к моему плечу, а потом и к щеке, прикоснулись лёгкие прохладные пальцы. ГРАФИНЯ…

Она присела рядом со мною, опустила свою ладошку мне на руку. Пёс лениво и незлобно заурчал, скосил на нас глаза. Мы рассмеялись.

— Сир, а посмотрите, кого я к вам привела, — весело молвила девушка.

Из полумрака выступил слегка пошатывающийся ПОЭТ.

— О, сударь, — прошу к нашему столу, — оживился я. — Как движется работа над Поэмой?

— Всё идёт своим чередом, Сир. Я работаю не только над Поэмой, но и начал составлять Летопись. В её отдельную главу, или приложение к ней, будут включены все Ваши наиболее умные и судьбоносные мысли, которые, я надеюсь, станут афоризмами и разойдутся в народе.

— А как вы назовёте эту самую главу, или приложение?

— О, Сир, я ещё не придумал название. Увы, увы… Нужно что-то оригинальное, необычное, звучное! Понимаете?

— Понимаю! Конечно же понимаю! Будьте проще, и народ к нам потянется! — рассмеялся я. — Рекомендую назвать указанное приложение Имперским Цитатником!

— Хм! Неплохо. Совсем неплохо! Как скажите, Сир.

— А эпиграфом к Цитатнику будет следующее выражение: «Чем абстрактнее истина, которую ты хочешь преподать, тем сильнее ты должен обольстить ею ещё и чувства».

Наступила гробовая, почтительная и слегка восторженная тишина. Я безжалостно разорвал её хрупкую, но упругую плоть и снова обратился к ПОЭТУ:

— А не прочитаете ли вы нам что-нибудь такое особенное, хорошее, для души. Самое ваше любимое? Ну-ка, — удивите нас!

— Конечно, Государь. Есть у меня одно стихотворение. Не хочу показаться нескромным, но многие считают его гениальным, — взволнованно произнёс ПОЭТ.

— Ха, ха, ха! Скромность при наличии гениальности выглядит так же смешно, как чепчик на рыцаре. Дружище! Талант не терпит стеснения и сомнения! Хотя, с другой стороны, любой талантливый человек всегда сомневается в своём таланте. Это аксиома…

— О, Сир! Позвольте мне немедленно записать Ваши мысли, в первую очередь, конечно же, эпиграф. Он требует глубокого осмысления. А потом Вы услышите моё, как я считаю, очень и очень достойное стихотворение.

— Валяйте, сударь. Спешить нам пока особенно некуда…

Я, не торопясь, налил в кубки вино, чокнулся со всеми, выпил. Да, для завершения такого чудесного вечера неплохо было бы принять стопочку Звизгуна и закусить его квашенной капусткой или солёными грибочками. Вино, конечно, бывает неплохим, но, всё равно, — вся эта слабая кислятина только портит желудок и вызывает изжогу!

— Позвольте начать? — спросил ПОЭТ.

— Ну, конечно же, мы ждём с нетерпением, — захлопала в ладошки ГРАФИНЯ.

Я одобрительно кивнул головой. ПОЭТ встал, нахмурил чело и, плавно жестикулируя, с выражением, продекламировал:

Моя женщина спит,
То ли дремлет, кто знает?
Серый контур окна тишиною отлит,
И свеча на столе, не спеша, догорает.

Эти дни нелюбви, эти дни безразличья
Были в жизни её слишком долго, — теперь
Невозможно уже обойтись без потерь,
Сохраняя лицо, соблюдая приличья.

Моя женщина спит,
Растворившись в сомненьях,
Надо мною она невесомо парит,
Опускаясь в постель тихой ласковой тенью.

Моей женщины сны
Опадают, как листья,
Предвещает декабрь наступленье весны,
А пока пишет дни белой стылою кистью…

Моя женщина спит,
То ли плачет, — кто знает.
Эту тайну её только ночь сохранит.
На дворе тишина, за окном рассветает…

Воцарившееся печальное молчание прервал ветер, появившийся неизвестно откуда. Пламя свечей затрепетало под его порывом, хлопнула створка открытого окна, повеяло прохладой.

— Превосходно, великолепно! — закричала ГРАФИНЯ. — Ну же, Сир, как Вам этот шедевр!?

— Шедевр есть шедевр… Неплохо, очень неплохо, — задумчиво пробормотал я и пристально посмотрел на ПОЭТА. — Завидую я вам, искренне завидую. Талант, любовь и здоровье — это три вещи, которые не купишь ни за какие деньги! Увы, или к счастью? Кто его знает…

ПОЭТ как-то странно и горько усмехнулся, задумчиво и иронично посмотрел на меня, потом лихорадочно зашуршал бумагой и заскрипел пером. Все мы рассмеялись. Я встал, посмотрел в чёрное окно, с наслаждением вдохнул полной грудью струящийся из него свежий воздух. Он был насыщен тёплыми запахами степи и холодным дыханием гор. Этот удивительный коктейль кружил голову, завораживал и пьянил. Ах, как хорошо, как покойно…

— Сударь, — меланхолично произнёс я, обращаясь к ПОЭТУ. — Перед тем, как пожелать друг другу спокойной ночи, предлагаю отразить в Цитатнике одну историю, или ситуацию, не знаю, как её правильно назвать. Она почему-то пришла мне сейчас в голову. Хоть и случилась она на самом деле, но назовём её притчей. Она касается любого творчества.