Александр Арбеков - О, Путник!

• Название: О, Путник!
• Автор: Александр Арбеков
• Жанр: Любовно-фантастические романы

Этот эпический фантастический роман, состоящий из трёх книг, предваряет собой целую серию романов под общим названием «Квинтет. Миры». В неё так же включены романы «Баллада о диване», «Девушка, которая, якобы, не умела любить», «Две ипостаси одной странной жизни» и «Призрак и Леший». Все эти произведения объединены общей идеей, которая заключается в том, что всё вокруг нас, как говорил один умный человек, кажется нам таким, каким оно не является на самом деле. Душа человеческая так же велика и загадочна, как и Космос, а может быть и больше, чем он. Всё в этом мире, вроде бы простом и прозаичном на первый взгляд, скрыто под мистической и загадочной вуалью. Приподними всего лишь её краешек и перед тобою откроются бесконечные и неведомые ранее пространства, полнящиеся тайнами, загадками и гипнотически притягивающие к себе так, что уже невозможно будет не сорвать решительно и бесповоротно вуаль, дабы познать всё скрытое под ней до конца. И так. Настоящий роман, предлагаемый вашему уважаемому вниманию, обо всём. О Земле и о Вселенной. О жестоких и кровавых битвах на тверди и в небе. О стремлении к познанию, о мужестве, о пороках, о трусости, о чести, о долге и совести. Он полон приключений, тайн, необычных поворотов сюжета и, конечно же, он в первую очередь о великой и всепобеждающей любви на фоне грандиозных и невероятных событий. Конец романа очень неожидан. Да, и ещё два момента… Во-первых, автор романа на его страницах неоднократно беседует с Богом в дружеской обстановке. Это несколько необычно, но почему бы и нет? Во-вторых, автор претендует на некоторую философичность своего творения. Прав он или не прав, судить вам.

---

— Что, что? — сразу не понял я.

— Именно такова точная высота Эвереста, — лениво ответил мне мой собеседник.

— Очень ценные сведения, — саркастически ухмыльнулся я. — Какая разница, — сотней метров меньше, сотней метров больше…

— Не скажи, не скажи! — от негодования БОГ аж подпрыгнул в шезлонге. — Все и всё в этом мире всем и всему дышат в спину! Потерял сотню или несколько метров, минуту или долю секунды, и вот уже ты не первый, а второй или третий! Это единое правило для всего сущего!

— Ладно, ладно, согласен, успокойся! — буркнул я и упал в свой шезлонг. — Так что насчёт недостатка воздуха и температуры за бортом?

— Ты совершенно правильно выразился по поводу «температуры за бортом», — ухмыльнулся ОН. — Ты сейчас находишься именно внутри борта, понял?

— Ах, — вот как? Интересно, интересно, — озадаченно произнёс я, и на некоторое время замолчал, подставив лицо слегка обжигающему солнцу.

— Что будешь пить? — через некоторое время спросил ОН у меня.

— Как будто ты не знаешь, — проворчал я. — В моём возрасте привычки не меняют! Водка, она и в Африке — водка!

В воздухе промелькнула лёгкая искра, раздался ещё более лёгкий хлопок, и перед нами возник грубо-сколоченный деревянный стол, на котором стояли: большой тонкостенный хрустальный и слегка запотевший графин с прозрачной жидкостью, два гранённых двухсотграммовых стакана из обычного, чуть мутноватого стекла, большая, грубо слепленная из глины, миска с солёными огурцами, капустой и помидорами, пара изящных тарелок из тонкого голубого фарфора. Рядом с ними лежали, покрытые искусной резьбой, серебряные ножи и вилки. Сбоку стояли большой деревянный кувшин, наполненный какой-то тёмной жидкостью и две корявые кружки, выдолбленные из цельного дерева.

Я некоторое время с удивлением созерцал это странное эклектичное зрелище, потом с недоумением спросил у собеседника:

— Это что за вакханалия? Зачем и к чему такое переплетение стилей? В чём смысл!?

— Эх, батенька, — усмехнулся ОН. — Вы себе и не представляете, что такое настоящая вакханалия! А то, что стол так сервирован, то в этом нет какого-то особого смысла или бессмыслицы. Просто мне так захотелось… Знаешь, на фоне этих величественных гор, при виде этой всепоглощающей идеальной гармони, мне захотелось создать именно здесь и сейчас небольшой островок дисгармонии.

— Значит, смысл в твоём поступке всё-таки присутствует? — усмехнулся я.

— Да, ты прав, — засмеялся ОН и, не торопясь, разлил жидкость из графина по стаканам.

— Что это? — поинтересовался я, заранее накалывая на вилку маленький огурчик, весь покрытый остренькими пупырышками.

— Конечно же водочка! — удивился Бог моему глупому вопросу. — Она, родная! Хорошо очищенная, приготовленная из спирта марки «Люкс» и талой горной воды, целый час пролежавшая во льду, вон там, — на соседнем леднике!

— Превосходно! — с энтузиазмом воскликнул я, внимательно обозрев искомый ледник. — Каков будет тост?

— За то, чтобы в любой гармонии всегда присутствовали лёгкий диссонанс и дисбаланс! Без этого никак нельзя!

— За диссонанс!

— За дисбаланс!

Мы с удовольствием выпили, с не меньшим удовольствием закусили, полюбовались горами и небом. Я попробовал жидкость из деревянного кувшина. Квас! Великолепный домашний квас! Какая вкуснятина!

— Как РОМАН? — спросил ОН, наливая по второй.

— Движется… Потихоньку, полегоньку, — вяло отозвался я. — Куда спешить…

— Ну, о том, стоит или не стоит спешить, в этом мире могу достоверно рассуждать только я, — нахмурился ОН.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился я.

— Да пока ничего, — усмехнулся мой собеседник. — Пиши, пиши. Не торопись, но и не запускай творческий процесс. Время ещё есть…

— И сколько мне его осталось?

— Пиши, дружище! Живи и радуйся жизни.

— Ну и славно, ну и хорошо, — расслабился я. — А ты знаешь, что Гёте писал «Фауста» двадцать четыре года! А Булгаков «Мастера и Маргариту» пятнадцать лет?!

— Ну, нашёл, с кем себя сравнивать! — расхохотался он. — А вообще, есть и другие примеры. Бальзак прожил всего пятьдесят лет, но его «Человеческая комедия» состоит из девяноста романов и рассказов! Вот где пример плодотворности, трудолюбия и целеустремлённости! Учись, юнга!

— Знаем мы причину этого трудолюбия, — пробурчал я. — Пить столько кофе и беспрерывно курить!

— О, как легко ты объяснил плодотворность этого гения! — рассмеялся БОГ.

— А, вообще-то, я не понимаю, как можно было столько всего написать за такую короткую жизнь! Бальзак пьянствовал, гулял, играл в азартные игры, транжирил деньги, делал долги и бегал от кредиторов, да ещё и успевал ухлёстывать за бабами не первой свежести!

— Да. Что было, то было. Слаб человек. Увы… — вздохнул БОГ и поднял свой доверху наполненный стакан. — Кстати, как говорил Оноре де наш Бальзак: «Быть повсюду дома могут только короли, девки и воры»!

Я рассмеялся, задумался, а потом спросил:

— К чему ты это?

— А к тому, что этот толстобрюхий писака-идиот забыл упомянуть ещё одну личность в этом почётном списке, — с деланным возмущением усмехнулся ОН.

Сначала я недоумённо посмотрел на собеседника, потом до меня дошло, и я расхохотался:

— За тебя, ВЕЗДЕСУЩИЙ, который везде, как дома!

— Спасибо, мой юный друг! — весело улыбнулся ОН в ответ. — Куда тебя доставить? Домой или к какой-нибудь шаловливой куртизанке?

— Домой. Какие могут быть куртизанки после такой вечной красоты!? — поморщившись, сказал я, потом опрокинул стакан с водкой в рот, закусил квашеной капустой, поднялся с шезлонга и, повинуясь какому-то непонятному порыву, во всю мощь своих лёгких заорал. — Аллилуйя вечности, аллилуйя!!!

— Аллилуйя!!! — присоединился Бог ко мне. — Аллилуйя!!!

Я не успел услышать эха. Через миг горы растаяли, как чудесный и волшебный, а значит, абсолютно нереальный сон.

Интересно, вызвали ли наши безумные вопли движение снежных лавин? Кто его знает…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «РЕЛИКВИЯ»

Свои способности человек может узнать, только попытавшись приложить их…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Росинки на листьях,
Капли воды у корней:
Что раньше, что позже?
Не они ли нам говорят:
Всё исчезает на свете?!

Я стоял на огромном, гладком, холодном, вроде бы, твёрдом, но слегка упругом холме, который был подобен груди юной девственницы. Он тяжело и мрачно возвышался над окружающими его развалинами Столицы Второго Острова. Мои ноги покоились на непонятной, мутной, стекловидной массе, покрывающей всю поверхность холма. Она имела довольно необычную структуру. Мне почему-то казалось, что я стою на огромном куске слегка подмёрзшей резины. Очень странное ощущение…

Холм скрывал под собой дворец Короля Второго Острова, вернее, то, что от него осталось. Да, именно вот так в очередной раз прошла очередная мирская слава очередного её носителя! Интересно, о чём думал бедолага перед тем, как всё свершилось? А зачем, собственно, непременно о чём-то думать? Может быть, собрат мой просто спал, а может быть, беспечно кувыркался в постели с пышногрудой прелестницей и, если при этом ещё и о чём-то думал, то явно не о судьбах мира, ни о своём предназначении или о смысле бытия…

Внизу, на сотни шагов по окружности, громоздились руины когда-то славной, прекрасной и, якобы, вечной Столицы Второго Королевства. Небо было серым и мрачным, накрапывал редкий и мерзкий дождь, перемешанный с мокрым снегом. Пронзительный и холодный ветер гулял по развалинам, насвистывая какую-то только ему понятную, жуткую, лишённую гармонии и смысла, мелодию. Всё проходит, воистину! Всё, увы, проходит. Пройдёт и это…

У меня в памяти вдруг всплыли чеканные и мудрые строки. Чьи конкретно? Я напрягся и, о, чудо, — вспомнил! Омар Хайям! Поэт, математик и философ! Когда и где он жил? Как всегда, не помню… Или, вернее, пока не помню. Вот странно, стихи помню, автора помню. А далее, — как отрезало! Грустно, нелепо, странно, смешно и обидно… Как мне надоела эта чёртовая избирательная пустота в голове!

Я заскрипел зубами, с досадой топнул ногой, присел на корточки, провёл пальцами по идеально гладкой поверхности холма, встал и внезапно, поддавшись какому-то мощному внутреннему порыву, громко и страстно продекламировал:

В комочке глины серой под ногой
Ты раздавил сиявший в прошлом глаз…

Вон за гончарным кругом у дверей
Гончар всё веселее и быстрей

В ладонях лепит грубые кувшины
Из бёдер бедняков и черепов царей…

Сзади раздалось шушуканье, я услышал дружный скрип перьев и шелест бумаги. Я раздражённо оглянулся. В нескольких шагах от меня почтительно расположилась Императорская Свита. Пара десятков придворных. Среди них — ГРАФИНЯ, ГРАФ, БАРОН, а также, конечно же, ПОЭТ с помощником. На некотором удалении от нас, по окружности, была рассредоточена Личная Императорская Гвардия.