» » » » Федор Достоевский - Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты

Федор Достоевский - Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты

Здесь можно скачать бесплатно "Федор Достоевский - Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты" в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Классическая проза. Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.
Рейтинг:

Название:
Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты
Издательство:
неизвестно
Год:
неизвестен
ISBN:
нет данных
Скачать:

99Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания...

Скачивание начинается... Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Вы автор?
Жалоба
Все книги на сайте размещаются его пользователями. Приносим свои глубочайшие извинения, если Ваша книга была опубликована без Вашего на то согласия.
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.

Как получить книгу?
Оплатили, но не знаете что делать дальше? Инструкция.

Описание книги "Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты"

Описание и краткое содержание "Братья Карамазовы - русский и английский параллельные тексты" читать бесплатно онлайн.



Самый яркий и, в то же время самый сложный многоплановый роман Федора Достоевского "Братья Карамазовы" выражает надежды и противоречия своего времени, вечные, непреходящие ценности, заключенные в христианской традиции, религиозные и этические поиски писателя. В основу сюжета положена история одного из товарищей Достоевского по Омскому острогу отставного подпоручика Ильинского, который судился за отцеубийство, и, хотя и не сознался в преступлении, был приговорен к двадцати годам каторжных работ.






Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы

Fyodor Mikhailovich Dostoevsky Федор Михайлович Достоевский The Brothers Karamazov Братья Карамазовы PART I Часть первая Book I. Книга первая The History of a Family История одной семейки Chapter 1. I Fyodor Pavlovitch Karamazov Федор Павлович Карамазов ALEXEY Fyodorovitch Karamazov was the third son of Fyodor Pavlovitch Karamazov, a landowner well known in our district in his own day, and still remembered among us owing to his gloomy and tragic death, which happened thirteen years ago, and which I shall describe in its proper place. Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и теперь еще у нас припоминаемого) по трагической и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте. For the present I will only say that this "landowner"-for so we used to call him, although he hardly spent a day of his life on his own estate- was a strange type, yet one pretty frequently to be met with, a type abject and vicious and at the same time senseless. But he was one of those senseless persons who are very well capable of looking after their worldly affairs, and, apparently, after nothing else. Теперь же скажу об этом "помещике" (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь то, что это был странный тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, - но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только, кажется, одни эти. Fyodor Pavlovitch, for instance, began with next to nothing; his estate was of the smallest; he ran to dine at other men's tables, and fastened on them as a toady, yet at his death it appeared that he had a hundred thousand roubles in hard cash. Федор Павлович, например, начал почти что ни с чем, помещик он был самый маленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживальщики, а между тем в момент кончины его у него оказалось до ста тысяч рублей чистыми деньгами. At the same time, he was all his life one of the most senseless, fantastical fellows in the whole district. И в то же время он все-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасбродов по всему нашему уезду. I repeat, it was not stupidity- the majority of these fantastical fellows are shrewd and intelligent enough-but just senselessness, and a peculiar national form of it. Повторю еще: тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно и хитро, - а именно бестолковость, да еще какая-то особенная, национальная. He was married twice, and had three sons, the eldest, Dmitri, by his first wife, and two, Ivan and Alexey, by his second. Он был женат два раза, и у него было три сына: старший, Дмитрий Федорович, от первой супруги, а остальные два, Иван и Алексей, от второй. Fyodor Pavlovitch's first wife, Adelaida Ivanovna, belonged to a fairly rich and distinguished noble family, also landowners in our district, the Miusovs. Первая супруга Федора Павловича была из довольно богатого и знатного рода дворян Миусовых, тоже помещиков нашего уезда. How it came to pass that an heiress, who was also a beauty, and moreover one of those vigorous intelligent girls, so common in this generation, but sometimes also to be found in the last, could have married such a worthless, puny weakling, as we all called him, I won't attempt to explain. Как именно случилось, что девушка с приданым, да еще красивая и, сверх того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла выйти замуж за такого ничтожного "мозгляка", как все его тогда называли, объяснять слишком не стану. I knew a young lady of the last "romantic" generation who after some years of an enigmatic passion for a gentleman, whom she might quite easily have married at any moment, invented insuperable obstacles to their union, and ended by throwing herself one stormy night into a rather deep and rapid river from a high bank, almost a precipice, and so perished, entirely to satisfy her own caprice, and to be like Shakespeare's Ophelia. Indeed, if this precipice, a chosen and favourite spot of hers, had been less picturesque, if there had been a prosaic flat bank in its place, most likely the suicide would never have taken place. Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом "романтическом" поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе. This is a fact, and probably there have been not a few similar instances in the last two or three generations. Факт этот истинный, и надо думать, что в нашей русской жизни, в два или три последние поколения, таких или однородных с ним фактов происходило немало. Adelaida Ivanovna Miusov's action was similarly, no doubt, an echo of other people's ideas, and was due to the irritation caused by lack of mental freedom. Подобно тому и поступок Аделаиды Ивановны Миусовой был без сомнения отголоском чужих веяний и тоже пленной мысли раздражением. She wanted, perhaps, to show her feminine independence, to override class distinctions and the despotism of her family. And a pliable imagination persuaded her, we must suppose, for a brief moment, that Fyodor Pavlovitch, in spite of his parasitic position, was one of the bold and ironical spirits of that progressive epoch, though he was, in fact, an ill-natured buffoon and nothing more. Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего. What gave the marriage piquancy was that it was preceded by an elopement, and this greatly captivated Adelaida Ivanovna's fancy. Пикантное состояло еще и в том, что дело обошлось увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Fyodor Pavlovitch's position at the time made him specially eager for any such enterprise, for he was passionately anxious to make a career in one way or another. To attach himself to a good family and obtain a dowry was an alluring prospect. Федор же Павлович на все подобные пассажи был даже и по социальному своему положению весьма тогда подготовлен, ибо страстно желал устроить свою карьеру хотя чем бы то ни было; примазаться же к хорошей родне и взять приданое было очень заманчиво. As for mutual love it did not exist apparently, either in the bride or in him, in spite of Adelaida Ivanovna's beauty. Что же до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было - ни со стороны невесты, ни с его стороны, несмотря даже на красивость Аделаиды Ивановны. This was, perhaps, a unique case of the kind in the life of Fyodor Pavlovitch, who was always of a voluptuous temper, and ready to run after any petticoat on the slightest encouragement. Так что случай этот был, может быть, единственным в своем роде в жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юбке, только бы та его поманила. She seems to have been the only woman who made no particular appeal to his senses. А между тем одна только эта женщина не произвела в нем со страстной стороны никакого особенного впечатления. Immediatley after the elopement Adelaida Ivanovna discerned in a flash that she had no feeling for her husband but contempt. Аделаида Ивановна, тотчас же после увоза, мигом разглядела, что мужа своего она только презирает, и больше ничего. The marriage accordingly showed itself in its true colours with extraordinary rapidity. Таким образом, следствия брака обозначились с чрезвычайною быстротой. Although the family accepted the event pretty quickly and apportioned the runaway bride her dowry, the husband and wife began to lead a most disorderly life, and there were everlasting scenes between them. Несмотря на то, что семейство даже довольно скоро примирилось с событием и выделило беглянке приданое, между супругами началась самая беспорядочная жизнь и вечные сцены. It was said that the young wife showed incomparably more generosity and dignity than Fyodor Pavlovitch, who, as is now known, got hold of all her money up to twenty five thousand roubles as soon as she received it, so that those thousands were lost to her forever. Рассказывали, что молодая супруга выказала при том несравненно более благородства и возвышенности, нежели Федор Павлович, который, как известно теперь, подтибрил у нее тогда же, разом, все ее денежки, до двадцати пяти тысяч, только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как бы канули для нее в воду. The little village and the rather fine town house which formed part of her dowry he did his utmost for a long time to transfer to his name, by means of some deed of conveyance. He would probably have succeeded, merely from her moral fatigue and desire to get rid of him, and from the contempt and loathing he aroused by his persistent and shameless importunity. Деревеньку же и довольно хороший городской дом, которые тоже пошли ей в приданое, он долгое время и изо всех сил старался перевести на свое имя чрез совершение какого-нибудь подходящего акта и наверно бы добился того из одного, так сказать, презрения и отвращения к себе, которое он возбуждал в своей супруге ежеминутно своими бесстыдными вымогательствами и вымаливаниями, из одной ее душевной усталости, только чтоб отвязался. But, fortunately, Adelaida Ivanovna's family intervened and circumvented his greediness. Но, к счастию, вступилось семейство Аделаиды Ивановны и ограничило хапугу. It is known for a fact that frequent fights took place between the husband and wife, but rumour had it that Fyodor Pavlovitch did not beat his wife but was beaten by her, for she was a hot-tempered, bold, dark-browed, impatient woman, possessed of remarkable physical strength. Положительно известно, что между супругами происходили нередкие драки, но, по преданию, бил не Федор Павлович, а била Аделаида Ивановна, дама горячая, смелая, смуглая, нетерпеливая, одаренная замечательною физической силой. Finally, she left the house and ran away from Fyodor Pavlovitch with a destitute divinity student, leaving Mitya, a child of three years old, in her husband's hands. Наконец она бросила дом и сбежала от Федора Павловича с одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем, оставив Федору Павловичу на руках трехлетнего Митю. Immediately Fyodor Pavlovitch introduced a regular harem into the house, and abandoned himself to orgies of drunkenness. In the intervals he used to drive all over the province, complaining tearfully to each and all of Adelaida Ivanovna's having left him, going into details too disgraceful for a husband to mention in regard to his own married life. Федор Павлович мигом завел в доме целый гарем и самое забубенное пьянство, а в антрактах ездил чуть не по всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на покинувшую его Аделаиду Ивановну, причем сообщал такие подробности, которые слишком бы стыдно было сообщать супругу о своей брачной жизни. What seemed to gratify him and flatter his self-love most was to play the ridiculous part of the injured husband, and to parade his woes with embellishments. Главное, ему как будто приятно было и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль обиженного супруга и с прикрасами даже расписывать подробности о своей обиде. "One would think that you'd got a promotion, Fyodor Pavlovitch, you seem so pleased in spite of your sorrow," scoffers said to him. "Подумаешь, что вы, Федор Павлович, чин получили, так вы довольны, несмотря на всю вашу горесть", - говорили ему насмешники. Many even added that he was glad of a new comic part in which to play the buffoon, and that it was simply to make it funnier that he pretended to be unaware of his ludicrous position. Многие даже прибавляли, что он рад явиться в подновленном виде шута и что нарочно, для усиления смеха, делает вид, что не замечает своего комического положения. But, who knows, it may have been simplicity. Кто знает впрочем, может быть, было это в нем и наивно. At last he succeeded in getting on the track of his runaway wife. Наконец ему удалось открыть следы своей беглянки. The poor woman turned out to be in Petersburg, where she had gone with her divinity student, and where she had thrown herself into a life of complete emancipation. Бедняжка оказалась в Петербурге, куда перебралась с своим семинаристом и где беззаветно пустилась в самую полную эмансипацию. Fyodor Pavlovitch at once began bustling about, making preparations to go to Petersburg, with what object he could not himself have said. Федор Павлович немедленно захлопотал и стал собираться в Петербург, - для чего? - он, конечно, и сам не знал. He would perhaps have really gone; but having determined to do so he felt at once entitled to fortify himself for the journey by another bout of reckless drinking. Право, может быть, он бы тогда и поехал; но, предприняв такое решение, тотчас же почел себя в особенном праве, для бодрости, пред дорогой, пуститься вновь в самое безбрежное пьянство. And just at that time his wife's family received the news of her death in Petersburg. И вот в это-то время семейством его супруги получилось известие о смерти ее в Петербурге. She had died quite suddenly in a garret, according to one story, of typhus, or as another version had it, of starvation. Она как-то вдруг умерла, где-то на чердаке, по одним сказаниям - от тифа, а по другим - будто бы с голоду. Fyodor Pavlovitch was drunk when he heard of his wife's death, and the story is that he ran out into the street and began shouting with joy, raising his hands to Heaven: Федор Павлович узнал о смерти своей супруги пьяный; говорят, побежал по улице и начал кричать, в радости воздевая руки к небу: "Lord, now lettest Thou Thy servant depart in peace," but others say he wept without restraint like a little child, so much so that people were sorry for him, in spite of the repulsion he inspired. "Ныне отпущаеши", а по другим - плакал навзрыд как маленький ребенок, и до того, что, говорят, жалко даже было смотреть на него, несмотря на все к нему отвращение. It is quite possible that both versions were true, that he rejoiced at his release, and at the same time wept for her who released him. Очень может быть, что было и то, и другое, то есть что и радовался он своему освобождению, и плакал по освободительнице - все вместе. As a general rule, people, even the wicked, are much more naive and simple-hearted than we suppose. В большинстве случаев люди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. And we ourselves are, too. Да и мы сами тоже. Chapter 2. II He Gets Rid of His Eldest Son Первого сына спровадил YOU can easily imagine what a father such a man could be and how he would bring up his children. Конечно, можно представить себе, каким воспитателем и отцом мог быть такой человек. His behaviour as a father was exactly what might be expected. He completely abandoned the child of his marriage with Adelaida Ivanovna, not from malice, nor because of his matrimonial grievances, but simply because he forgot him. С ним как с отцом именно случилось то, что должно было случиться, то есть он вовсе и совершенно бросил своего ребенка, прижитого с Аделаидой Ивановной, не по злобе к нему или не из каких-нибудь оскорбленно-супружеских чувств, а просто потому, что забыл о нем совершенно. While he was wearying everyone with his tears and complaints, and turning his house into a sink of debauchery, a faithful servant of the family, Grigory, took the three-year old Mitya into his care. If he hadn't looked after him there would have been no one even to change the baby's little shirt. Пока он докучал всем своими слезами и жалобами, а дом свой обратил в развратный вертеп, трехлетнего мальчика Митю взял на свое попечение верный слуга этого дома Григорий, и не позаботься он тогда о нем, то, может быть, на ребенке некому было бы переменить рубашонку. It happened moreover that the child's relations on his mother's side forgot him too at first. К тому же так случилось, что родня ребенка по матери тоже как бы забыла о нем в первое время. His grandfather was no longer living, his widow, Mitya's grandmother, had moved to Moscow, and was seriously ill, while his daughters were married, so that Mitya remained for almost a whole year in old Grigory's charge and lived with him in the servant's cottage. Деда его, то есть самого господина Миусова, отца Аделаиды Ивановны, тогда уже не было в живых; овдовевшая супруга его, бабушка Мити, переехавшая в Москву, слишком расхворалась, сестры же повышли замуж, так что почти целый год пришлось Мите пробыть у слуги Григория и проживать у него в дворовой избе. But if his father had remembered him (he could not, indeed, have been altogether unaware of his existence) he would have sent him back to the cottage, as the child would only have been in the way of his debaucheries. Впрочем, если бы папаша о нем и вспомнил (не мог же он в самом деле не знать о его существовании), то и сам сослал бы его опять в избу, так как ребенок все же мешал бы ему в его дебоширстве. But a cousin of Mitya's mother, Pyotr Alexandrovitch Miusov, happened to return from Paris. He lived for many years afterwards abroad, but was at that time quite a young .man, and distinguished among the Miusovs as a man of enlightened ideas and of European culture, who had been in the capitals and abroad. Но случилось так, что из Парижа вернулся двоюродный брат покойной Аделаиды Ивановны, Петр Александрович Миусов, многие годы сряду выживший потом за границей, тогда же еще очень молодой человек, но человек особенный между Миусовыми, просвещенный, столичный, заграничный и притом всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал сороковых и пятидесятых годов. Towards the end of his life he became a Liberal of the type common in the forties and fifties. In the course of his career he had come into contact with many of the most Liberal men of his epoch, both in Russia and abroad. He had known Proudhon and Bakunin personally, and in his declining years was very fond of describing the three days of the Paris Revolution of February, 1848, hinting that he himself had almost taken part in the fighting on the barricades. В продолжение своей карьеры он перебывал в связях со многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и в России и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и особенно любил вспоминать и рассказывать, уже под концом своих странствий, о трех днях февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он не был в ней участником на баррикадах. This was one of the most grateful recollections of his youth. Это было одно из самых отраднейших воспоминаний его молодости. He had an independent property of about a thousand souls, to reckon in the old style. Имел он состояние независимое, по прежней пропорции около тысячи душ. His splendid estate lay on the outskirts of our little town and bordered on the lands of our famous monastery, with which Pyotr Alexandrovitch began an endless lawsuit, almost as soon as he came into the estate, concerning the rights of fishing in the river or wood-cutting in the forest, I don't know exactly which. He regarded it as his duty as a citizen and a man of culture to open an attack upon the "clericals." Превосходное имение его находилось сейчас же на выезде из нашего городка и граничило с землей нашего знаменитого монастыря, с которым Петр Александрович, еще в самых молодых летах, как только получил наследство, мигом начал нескончаемый процесс за право каких-то ловель в реке или порубок в лесу, доподлинно не знаю, но начать процесс с "клерикалами" почел даже своею гражданскою и просвещенною обязанностью. Hearing all about Adelaida Ivanovna, whom he, of course, remembered, and in whom he had at one time been interested, and learning of the existence of Mitya, he intervened, in spite of all his youthful indignation and contempt for Fyodor Pavlovitch. Услышав все про Аделаиду Ивановну, которую, разумеется, помнил и когда-то даже заметил, и узнав, что остался Митя, он, несмотря на все молодое негодование свое и презрение к Федору Павловичу, в это дело ввязался. He made the latter's acquaintance for the first time, and told him directly that he wished to undertake the child's education. Тут-то он с Федором Павловичем в первый раз и познакомился. Он прямо ему объявил, что желал бы взять воспитание ребенка на себя. He used long afterwards to tell as a characteristic touch, that when he began to speak of Mitya, Fyodor Pavlovitch looked for some time as though he did not understand what child he was talking about, and even as though he was surprised to hear that he had a little son in the house. Он долго потом рассказывал, в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите, то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о каком таком ребенке идет дело, и даже как бы удивился, что у него есть где-то в доме маленький сын. The story may have been exaggerated, yet it must have been something like the truth. Если в рассказе Петра Александровича могло быть преувеличение, то все же должно было быть и нечто похожее на правду. Fyodor Pavlovitch was all his life fond of acting, of suddenly playing an unexpected part, sometimes without any motive for doing so, and even to his own direct disadvantage, as, for instance, in the present case. Но действительно Федор Павлович всю жизнь свою любил представляться, вдруг проиграть пред вами какую-нибудь неожиданную роль, и, главное, безо всякой иногда надобности, даже в прямой ущерб себе, как в настоящем, например, случае. This habit, however, is characteristic of a very great number of people, some of them very clever ones, not like Fyodor Pavlovitch. Черта эта, впрочем, свойственна чрезвычайно многим людям, и даже весьма умным, не то что Федору Павловичу. Pyotr Alexandrovitch carried the business through vigorously, and was appointed, with Fyodor Pavlovitch, joint guardian of the child, who had a small property, a house and land, left him by his mother. Петр Александрович повел дело горячо и даже назначен был (купно с Федором Павловичем) в опекуны ребенку, потому что все же после матери оставалось именьице - дом и поместье. Mitya did, in fact, pass into this cousin's keeping, but as the latter had no family of his own, and after securing the revenues of his estates was in haste to return at once to Paris, he left the boy in charge of one of his cousins, a lady living in Moscow. Митя действительно переехал к этому двоюродному дяде, но собственного семейства у того не было, а так как сам он, едва лишь уладив и обеспечив свои денежные получения с своих имений, немедленно поспешил опять надолго в Париж, то ребенка и поручил одной из своих двоюродных теток, одной московской барыне. It came to pass that, settling permanently in Paris he, too, forgot the child, especially when the Revolution of February broke out, making an impression on his mind that he remembered all the rest of his life. Случилось так, что, обжившись в Париже, и он забыл о ребенке, особенно когда настала та самая февральская революция, столь поразившая его воображение и о которой он уже не мог забыть всю свою жизнь. The Moscow lady died, and Mitya passed into the care of one of her married daughters. Московская же барыня умерла, и Митя перешел к одной из замужних ее дочерей. I believe he changed his home a fourth time later on. Кажется, он и еще потом переменил в четвертый раз гнездо. I won't enlarge upon that now, as I shall have much to tell later of Fyodor Pavlovitch's firstborn, and must confine myself now to the most essential facts about him, without which I could not begin my story. Об этом я теперь распространяться не стану, тем более что много еще придется рассказывать об этом первенце Федора Павловича, а теперь лишь ограничиваюсь самыми необходимыми о нем сведениями, без которых мне и романа начать невозможно. In the first place, this Mitya, or rather Dmitri Fyodorovitch, was the only one of Fyodor Pavlovitch's three sons who grew up in the belief that he had property, and that he would be independent on coming of age. Во-первых, этот Дмитрий Федорович был один только из трех сыновей Федора Павловича, который рос в убеждении, что он все же имеет некоторое состояние и когда достигнет совершенных лет, то будет независим. He spent an irregular boyhood and youth. He did not finish his studies at the gymnasium, he got into a military school, then went to the Caucasus, was promoted, fought a duel, and was degraded to the ranks, earned promotion again, led a wild life, and spent a good deal of money. Юность и молодость его протекли беспорядочно: в гимназии он не доучился, попал потом в одну военную школу, потом очутился на Кавказе, выслужился, дрался на дуэли, был разжалован, опять выслужился, много кутил и сравнительно прожил довольно денег. He did not begin to receive any income from Fyodor Pavlovitch until he came of age, and until then got into debt. Стал же получать их от Федора Павловича не раньше совершеннолетия, а до тех пор наделал долгов. He saw and knew his father, Fyodor Pavlovitch, for the first time on coming of age, when he visited our neighbourhood on purpose to settle with him about his property. Федора Павловича, отца своего, узнал и увидал в первый раз уже после совершеннолетия, когда нарочно прибыл в наши места объясниться с ним насчет своего имущества. He seems not to have liked his father. He did not stay long with him, and made haste to get away, having only succeeded in obtaining a sum of money, and entering into an agreement for future payments from the estate, of the revenues and value of which he was unable (a fact worthy of note), upon this occasion, to get a statement from his father. Кажется, родитель ему и тогда не понравился; пробыл он у него недолго и уехал поскорей, успев лишь получить от него некоторую сумму и войдя с ним в некоторую сделку насчет дальнейшего получения доходов с имения, которого (факт достопримечательный) ни доходности, ни стоимости он в тот раз от Федора Павловича так и не добился. Fyodor Pavlovitch remarked for the first time then (this, too, should be noted) that Mitya had a vague and exaggerated idea of his property. Федор Павлович заметил тогда, с первого разу (и это надо запомнить), что Митя имеет о своем состоянии понятие преувеличенное и неверное. Fyodor Pavlovitch was very well satisfied with this, as it fell in with his own designs. Федор Павлович был очень этим доволен, имея в виду свои особые расчеты. He gathered only that the young man was frivolous, unruly, of violent passions, impatient, and dissipated, and that if he could only obtain ready money he would be satisfied, although only, of course, a short time. Он вывел лишь, что молодой человек легкомыслен, буен, со страстями, нетерпелив, кутила и которому только чтобы что-нибудь временно перехватить, и он хоть на малое время, разумеется, но тотчас успокоится. So Fyodor Pavlovitch began to take advantage of this fact, sending him from time to time small doles, instalments. In the end, when four years later, Mitya, losing patience, came a second time to our little town to settle up once for all with his father, it turned out to his amazement that he had nothing, that it was difficult to get an account even, that he had received the whole value of his property in sums of money from Fyodor Pavlovitch, and was perhaps even in debt to him, that by various agreements into which he had, of his own desire, entered at various previous dates, he had no right to expect anything more, and so on, and so on. Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права не имеет требовать ничего более, и проч., и проч. The young man was overwhelmed, suspected deceit and cheating, and was almost beside himself. Молодой человек был поражен, заподозрил неправду, обман, почти вышел из себя и как бы потерял ум. And, indeed, this circumstance led to the catastrophe, the account of which forms the subject of my first introductory story, or rather the external side of it. Вот это-то обстоятельство и привело к катастрофе, изложение которой и составит предмет моего первого вступительного романа или, лучше сказать, его внешнюю сторону. But before I pass to that story I must say a little of Fyodor Pavlovitch's other two sons, and of their origin. Но, пока перейду к этому роману, нужно еще рассказать и об остальных двух сыновьях Федора Павловича, братьях Мити, и объяснить, откуда те-то взялись. Chapter 3. III The Second Marriage and the Second Family Второй брак и вторые дети VERY shortly after getting his four-year-old Mitya off his hands Fyodor Pavlovitch married a second time. Федор Павлович, спровадив с рук четырехлетнего Митю, очень скоро после того женился во второй раз. His second marriage lasted eight years. Второй брак этот продолжался лет восемь. He took this second wife, Sofya Ivanovna, also a very young girl, from another province, where he had gone upon some small piece of business in company with a Jew. Взял он эту вторую супругу свою, тоже очень молоденькую особу, Софью Ивановну, из другой губернии, в которую заехал по одному мелкоподрядному делу, с каким-то жидком в компании. Though Fyodor Pavlovitch was a drunkard and a vicious debauchee he never neglected investing his capital, and managed his business affairs very successfully, though, no doubt, not over-scrupulously. Федор Павлович хотя и кутил, и пил, и дебоширил, но никогда не переставал заниматься помещением своего капитала и устраивал делишки свои всегда удачно, хотя, конечно, почти всегда подловато. Sofya Ivanovna was the daughter of an obscure deacon, and was left from childhood an orphan without relations. She grew up in the house of a general's widow, a wealthy old lady of good position, who was at once her benefactress and tormentor. Софья Ивановна была из "сироток", безродная с детства, дочь какого-то темного дьякона, взросшая в богатом доме своей благодетельницы, воспитательницы и мучительницы, знатной генеральши-старухи, вдовы генерала Ворохова. I do not know the details, but I have only heard that the orphan girl, a meek and gentle creature, was once cut down from a halter in which she was hanging from a nail in the loft, so terrible were her sufferings from the caprice and everlasting nagging of this old woman, who was apparently not bad-hearted but had become an insufferable tyrant through idleness. Подробностей не знаю, но слышал лишь то, что будто воспитанницу, кроткую, незлобивую и безответную, раз сняли с петли, которую она привесила на гвозде в чулане, - до того тяжело было ей переносить своенравие и вечные попреки этой, по-видимому не злой, старухи, но бывшей лишь нестерпимейшею самодуркой от праздности. Fyodor Pavlovitch made her an offer; inquiries were made about him and he was refused. But again, as in his first marriage, he proposed an elopement to the orphan girl. Федор Павлович предложил свою руку, о нем справились и его прогнали, и вот тут-то он опять, как и в первом браке, предложил сиротке увоз. There is very little doubt that she would not on any account have married him if she had known a little more about him in time. Очень, очень может быть, что и она даже не пошла бы за него ни за что, если б узнала о нем своевременно побольше подробностей. But she lived in another province; besides, what could a little girl of sixteen know about it, except that she would be better at the bottom of the river than remaining with her benefactress. Но дело было в другой губернии; да и что могла понимать шестнадцатилетняя девочка, кроме того, что лучше в реку, чем оставаться у благодетельницы. So the poor child exchanged a benefactress for a benefactor. Так и променяла бедняжка благодетельницу на благодетеля. Fyodor Pavlovitch did not get a penny this time, for the general's widow was furious. She gave them nothing and cursed them both. But he had not reckoned on a dowry; what allured him was the remarkable beauty of the innocent girl, above all her innocent appearance, which had a peculiar attraction for a vicious profligate, who had hitherto admired only the coarser types of feminine beauty. Федор Павлович не взял в этот раз ни гроша, потому что генеральша рассердилась, ничего не дала и, сверх того, прокляла их обоих; но он и не рассчитывал на этот раз взять, а прельстился лишь замечательною красотой невинной девочки и, главное, ее невинным видом, поразившим его, сладострастника и доселе порочного любителя лишь грубой женской красоты. "Those innocent eyes slit my soul up like a razor," he used to say afterwards, with his loathsome snigger. "Меня эти невинные глазки как бритвой тогда по душе полоснули", - говаривал он потом, гадко по-своему хихикая. In a man so depraved this might, of course, mean no more than sensual attraction. Впрочем, у развратного человека и это могло быть лишь сладострастным влечением. As he had received no dowry with his wife, and had, so to speak, taken her "from the halter," he did not stand on ceremony with her. Making her feel that she had "wronged" him, he took advantage of her phenomenal meekness and submissiveness to trample on the elementary decencies of marriage. Не взяв же никакого вознаграждения, Федор Павлович с супругой не церемонился и, пользуясь тем, что она, так сказать, пред ним "виновата" и что он ее почти "с петли снял", пользуясь, кроме того, ее феноменальным смирением и безответностью, даже попрал ногами самые обыкновенные брачные приличия. He gathered loose women into his house, and carried on orgies of debauchery in his wife's presence. В дом, тут же при жене, съезжались дурные женщины, и устраивались оргии. To show what a pass things had come to, I may mention that Grigory, the gloomy, stupid, obstinate, argumentative servant, who had always hated his first mistress, Adelaida Ivanovna, took the side of his new mistress. He championed her cause, abusing Fyodor Pavlovitch in a manner little befitting a servant, and on one occasion broke up the revels and drove all the disorderly women out of the house. Как характерную черту сообщу, что слуга Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги образом, а однажды так даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц силой. In the end this unhappy young woman, kept in terror from her childhood, fell into that kind of nervous disease which is most frequently found in peasant women who are said to be "possessed by devils." Впоследствии с несчастною, с самого детства запуганною молодою женщиной произошло вроде какой-то нервной женской болезни, встречаемой чаще всего в простонародье у деревенских баб, именуемых за эту болезнь кликушами. At times after terrible fits of hysterics she even lost her reason. От этой болезни, со страшными истерическими припадками, больная временами даже теряла рассудок. Yet she bore Fyodor Pavlovitch two sons, Ivan and Alexey, the eldest in the first year of marriage and the second three years later. Родила она, однако же, Федору Павловичу двух сыновей, Ивана и Алексея, первого в первый год брака, а второго три года спустя. When she died, little Alexey was in his fourth year, and, strange as it seems, I know that he remembered his mother all his life, like a dream, of course. Когда она померла, мальчик Алексей был по четвертому году, и хоть и странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом на всю жизнь, - как сквозь сон, разумеется. At her death almost exactly the same thing happened to the two little boys as to their elder brother, Mitya. They were completely forgotten and abandoned by their father. They were looked after by the same Grigory and lived in his cottage, where they were found by the tyrannical old lady who had brought up their mother. По смерти ее с обоими мальчиками случилось почти точь-в-точь то же самое, что и с первым, Митей: они были совершенно забыты и заброшены отцом и попали все к тому же Григорию и также к нему в избу. В избе их и нашла старуха самодурка генеральша, благодетельница и воспитательница их матери. She was still alive, and had not, all those eight years, forgotten the insult done her. Она еще была в живых и все время, все восемь лет, не могла забыть обиды, ей нанесенной. All that time she was obtaining exact information as to her Sofya's manner of life, and hearing of her illness and hideous surroundings she declared aloud two or three times to her retainers: О житье-бытье ее "Софьи" все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения и, слыша, как она больна и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух своим приживалкам: "It serves her right. God has punished her for her ingratitude." "Так ей и надо, это ей Бог за неблагодарность послал". Exactly three months after Sofya Ivanovna's death the general's widow suddenly appeared in our town, and went straight to Fyodor Pavlovitch's house. She spent only half an hour in the town but she did a great deal. Ровно три месяца по смерти Софьи Ивановны генеральша вдруг явилась в наш город лично и прямо на квартиру Федора Павловича и всего-то пробыла в городке с полчаса, но много сделала. It was evening. Был тогда час вечерний. Fyodor Pavlovitch, whom she had not seen for those eight years, came in to her drunk. Федор Павлович, которого она все восемь лет не видала, вышел к ней пьяненький. The story is that instantly upon seeing him, without any sort of explanation, she gave him two good, resounding slaps on the face, seized him by a tuft of hair, and shook him three times up and down. Then, without a word, she went straight to the cottage to the two boys. Повествуют, что она мигом, безо всяких объяснений, только что увидала его, задала ему две знатные и звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор сверху вниз, затем, не прибавив ни слова, направилась прямо в избу к двум мальчикам. Seeing, at the first glance, that they were unwashed and in dirty linen, she promptly gave Grigory, too, a box on the ear, and announcing that she would carry off both the children she wrapped them just as they were in a rug, put them in the carriage, and drove off to her own town. С первого взгляда заметив, что они не вымыты и в грязном белье, она тотчас же дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что увозит обоих детей к себе, затем вывела их в чем были, завернула в плед, посадила в карету и увезла в свой город. Grigory accepted the blow like a devoted slave, without a word, and when he escorted the old lady to her carriage he made her a low bow and pronounced impressively that, "God would repay her for orphans." Григорий снес эту пощечину как преданный раб, не сгрубил ни слова, и когда провожал старую барыню до кареты, то, поклонившись ей в пояс, внушительно произнес, что ей "за сирот Бог заплатит". "You are a blockhead all the same," the old lady shouted to him as she drove away. "А все-таки ты балбес!" - крикнула ему генеральша, отъезжая. Fyodor Pavlovitch, thinking it over, decided that it was a good thing, and did not refuse the general's widow his formal consent to any proposition in regard to his children's education. Федор Павлович, сообразив все дело, нашел, что оно дело хорошее, и в формальном согласии своем насчет воспитания детей у генеральши не отказал потом ни в одном пункте. As for the slaps she had given him, he drove all over the town telling the story. О полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему городу. It happened that the old lady died soon after this, but she left the boys in her will a thousand roubles each "for their instruction, and so that all be spent on them exclusively, with the condition that it be so portioned out as to last till they are twenty-one, for it is more than adequate provision for such children. If other people think fit to throw away their money, let them." Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла, но выговорив, однако, в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому "на их обучение, и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно, но с тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия, потому что слишком довольно и такой подачки для этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам раскошеливается", и проч., и проч. I have not read the will myself, but I heard there was something queer of the sort, very whimsically expressed. Я завещания сам не читал, но слышал, что именно было что-то странное в этом роде и слишком своеобразно выраженное. The principal heir, Yefim Petrovitch Polenov, the Marshal of Nobility of the province, turned out, however, to be an honest man. Главным наследником старухи оказался, однако же, честный человек, губернский предводитель дворянства той губернии Ефим Петрович Поленов. Writing to Fyodor Pavlovitch, and discerning at once that he could extract nothing from him for his children's education (though the latter never directly refused but only procrastinated as he always did in such cases, and was, indeed, at times effusively sentimental), Yefim Petrovitch took a personal interest in the orphans. He became especially fond of the younger, Alexey, who lived for a long while as one of his family. Списавшись с Федором Павловичем и мигом угадав, что от него денег на воспитание его же детей не вытащишь (хотя тот прямо никогда не отказывал, а только всегда в этаких случаях тянул, иногда даже изливаясь в чувствительностях), он принял в сиротах участие лично и особенно полюбил младшего из них, Алексея, так что тот долгое время даже и рос в его семействе. I beg the reader to note this from the beginning. Это я прошу читателя заметить с самого начала. And to Yefim Petrovitch, a man of a generosity and humanity rarely to be met with, the young people were more indebted for their education and bringing up than to anyone. И если кому обязаны были молодые люди своим воспитанием и образованием на всю свою жизнь, то именно этому Ефиму Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко встречаются. He kept the two thousand roubles left to them by the general's widow intact, so that by the time they came of age their portions had been doubled by the accumulation of interest. He educated them both at his own expense, and certainly spent far more than a thousand roubles upon each of them. Он сохранил малюткам по их тысяче, оставленной генеральшей, неприкосновенно, так что они к совершеннолетию их возросли процентами, каждая до двух, воспитал же их на свои деньги и уж, конечно, гораздо более, чем по тысяче, издержал на каждого. I won't enter into a detailed account of their boyhood and youth, but will only mention a few of the most important events. В подробный рассказ их детства и юности я опять пока не вступаю, а обозначу лишь самые главные обстоятельства. Of the elder, Ivan, I will only say that he grew into a somewhat morose and reserved, though far from timid boy. At ten years old he had realised that they were living not in their own home but on other people's charity, and that their father was a man of whom it was disgraceful to speak. Впрочем, о старшем, Иване, сообщу лишь то, что он рос каким-то угрюмым и закрывшимся сам в себе отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти лет проникнувшим в то, что растут они все-таки в чужой семье и на чужих милостях и что отец у них какой-то такой, о котором даже и говорить стыдно, и проч., и проч. This boy began very early, almost in his infancy (so they say at least), to show a brilliant and unusual aptitude for learning. Этот мальчик очень скоро, чуть не в младенчестве (как передавали по крайней мере), стал обнаруживать какие-то необыкновенные и блестящие способности к учению. I don't know precisely why, but he left the family of Yefim Petrovitch when he was hardly thirteen, entering a Moscow gymnasium and boarding with an experienced and celebrated teacher, an old friend of Yefim Petrovitch. В точности не знаю, но как-то так случилось, что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати лет, перейдя в одну из московских гимназий и на пансион к какому-то опытному и знаменитому тогда педагогу, другу с детства Ефима Петровича. Ivan used to declare afterwards that this was all due to the "ardour for good works" of Yefim Petrovitch, who was captivated by the idea that the boy's genius should be trained by a teacher of genius. Сам Иван рассказывал потом, что все произошло, так сказать, от "пылкости к добрым делам" Ефима Петровича, увлекшегося идеей, что гениальных способностей мальчик должен и воспитываться у гениального воспитателя. But neither Yefim Petrovitch nor this teacher was living when the young man finished at the gymnasium and entered the university. Впрочем, ни Ефима Петровича, ни гениального воспитателя уже не было в живых, когда молодой человек, кончив гимназию, поступил в университет. As Yefim Petrovitch had made no provision for the payment of the tyrannical old lady's legacy, which had grown from one thousand to two, it was delayed, owing to formalities inevitable in Russia, and the young man was in great straits for the first two years at the university, as he was forced to keep himself all the time he was studying. Так как Ефим Петрович плохо распорядился и получение завещанных самодуркой генеральшей собственных детских денег, возросших с тысячи уже на две процентами, замедлилось по разным совершенно неизбежимым у нас формальностям и проволочкам, то молодому человеку в первые его два года в университете пришлось очень солоно, так как он принужден был все это время кормить и содержать себя сам и в то же время учиться. It must be noted that he did not even attempt to communicate with his father, perhaps from pride, from contempt for him, or perhaps from his cool common sense, which told him that from such a father he would get no real assistance. Заметить надо, что он даже и попытки не захотел тогда сделать списаться с отцом, - может быть, из гордости, из презрения к нему, а может быть, вследствие холодного здравого рассуждения, подсказавшего ему, что от папеньки никакой чуть-чуть серьезной поддержки не получит. However that may have been, the young man was by no means despondent and succeeded in getting work, at first giving sixpenny lessons and afterwards getting paragraphs on street incidents into the newspapers under the signature of Как бы там ни было, молодой человек не потерялся нисколько и добился-таки работы, сперва уроками в двугривенный, а потом бегая по редакциям газет и доставляя статейки в десять строчек об уличных происшествиях, за подписью "Eye-Witness." "Очевидец". These paragraphs, it was said, were so interesting and piquant that they were soon taken. This alone showed the young man's practical and intellectual superiority over the masses of needy and unfortunate students of both sexes who hang about the offices of the newspapers and journals, unable to think of anything better than everlasting entreaties for copying and translations from the French. Статейки эти, говорят, были так всегда любопытно и пикантно составлены, что быстро пошли в ход, и уж в этом одном молодой человек оказал все свое практическое и умственное превосходство над тою многочисленною, вечно нуждающеюся и несчастною частью нашей учащейся молодежи обоего пола, которая в столицах, по обыкновению, с утра до ночи обивает пороги разных газет и журналов, не умея ничего лучше выдумать, кроме вечного повторения одной и той же просьбы о переводах с французского или о переписке. Having once got into touch with the editors Ivan Fyodorovitch always kept up his connection with them, and in his latter years at the university he published brilliant reviews of books upon various special subjects, so that he became well known in literary circles. Познакомившись с редакциями, Иван Федорович все время потом не разрывал связей с ними и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы, так что даже стал в литературных кружках известен. But only in his last year he suddenly succeeded in attracting the attention of a far wider circle of readers, so that a great many people noticed and remembered him. Впрочем, лишь в самое только последнее время ему удалось случайно обратить на себя вдруг особенное внимание в гораздо большем круге читателей, так что его весьма многие разом тогда отметили и запомнили. It was rather a curious incident. Это был довольно любопытный случай. When he had just left the university and was preparing to go abroad upon his two thousand roubles, Ivan Fyodorovitch published in one of the more important journals a strange article, which attracted general notice, on a subject of which he might have been supposed to know nothing, as he was a student of natural science. Уже выйдя из университета и приготовляясь на свои две тысячи съездить за границу, Иван Федорович вдруг напечатал в одной из больших газет одну странную статью, обратившую на себя внимание даже и неспециалистов, и, главное, по предмету, по-видимому, вовсе ему незнакомому, потому что кончил он курс естественником. The article dealt with a subject which was being debated everywhere at the time- the position of the ecclesiastical courts. Статья была написана на поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном суде. After discussing several opinions on the subject he went on to explain his own view. Разбирая некоторые уже поданные мнения об этом вопросе, он высказал и свой личный взгляд. What was most striking about the article was its tone, and its unexpected conclusion. Главное было в тоне и в замечательной неожиданности заключения. Many of the Church party regarded him unquestioningly as on their side. А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего. And yet not only the secularists but even atheists joined them in their applause. И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. Finally some sagacious persons opined that the article was nothing but an impudent satirical burlesque. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка. I mention this incident particularly because this article penetrated into the famous monastery in our neighbourhood, where the inmates, being particularly interested in question of the ecclesiastical courts, were completely bewildered by it. Упоминаю о сем случае особенно потому, что статья эта своевременно проникла и в подгородный знаменитый наш монастырь, где возникшим вопросом о церковном суде вообще интересовались, - проникла и произвела совершенное недоумение. Learning the author's name, they were interested in his being a native of the town and the son of "that Fyodor Pavlovitch." Узнав же имя автора, заинтересовались и тем, что он уроженец нашего города и сын "вот этого самого Федора Павловича". And just then it was that the author himself made his appearance among us. А тут вдруг к самому этому времени явился к нам и сам автор. Why Ivan Fyodorovitch had come amongst us I remember asking myself at the time with a certain uneasiness. Зачем приехал тогда к нам Иван Федорович, - я, помню, даже и тогда еще задавал себе этот вопрос с каким-то почти беспокойством. This fateful visit, which was the first step leading to so many consequences, I never fully explained to myself. Столь роковой приезд этот, послуживший началом ко стольким последствиям, для меня долго потом, почти всегда, оставался делом неясным. It seemed strange on the face of it that a young man so learned, so proud, and apparently so cautious, should suddenly visit such an infamous house and a father who had ignored him all his life, hardly knew him, never thought of him, and would not under any circumstances have given him money, though he was always afraid that his sons Ivan and Alexey would also come to ask him for it. Вообще судя, странно было, что молодой человек, столь ученый, столь гордый и осторожный на вид, вдруг явился в такой безобразный дом, к такому отцу, который всю жизнь его игнорировал, не знал его и не помнил, и хоть не дал бы, конечно, денег ни за что и ни в каком случае, если бы сын у него попросил, но все же всю жизнь боялся, что и сыновья, Иван и Алексей, тоже когда-нибудь придут да и попросят денег. And here the young man was staying in the house of such a father, had been living with him for two months, and they were on the best possible terms. И вот молодой человек поселяется в доме такого отца, живет с ним месяц и другой, и оба уживаются как не надо лучше. This last fact was a special cause of wonder to many others as well as to me. Последнее даже особенно удивило не только меня, но и многих других. Pyotr Alexandrovitch Miusov, of whom we have spoken already, the cousin of Fyodor Pavlovitch's first wife, happened to be in the neighbourhood again on a visit to his estate. He had come from Paris, which was his permanent home. Петр Александрович Миусов, о котором я говорил уже выше, дальний родственник Федора Павловича по его первой жене, случился тогда опять у нас, в своем подгородном имении, пожаловав из Парижа, в котором уже совсем поселился. I remember that he was more surprised than anyone when he made the acquaintance of the young man, who interested him extremely, and with whom he sometimes argued and not without inner pang compared himself in acquirements. Помню, он-то именно и дивился всех более, познакомившись с заинтересовавшим его чрезвычайно молодым человеком, с которым он не без внутренней боли пикировался иногда познаниями. "He is proud," he used to say, "he will never be in want of pence; he has got money enough to go abroad now. What does he want here? "Он горд, - говорил он нам тогда про него, -всегда добудет себе копейку, у него и теперь есть деньги на заграницу - чего ж ему здесь надо? Everyone can see that he hasn't come for money, for his father would never give him any. Всем ясно, что он приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком случае отец их не даст. He has no taste for drink and dissipation, and yet his father can't do without him. They get on so well together!" Пить вино и развратничать он не любит, а между тем старик и обойтись без него не может, до того ужились!" That was the truth; the young man had an unmistakable influence over his father, who positively appeared to be behaving more decently and even seemed at times ready to obey his son, though often extremely and even spitefully perverse. Это была правда; молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее... It was only later that we learned that Ivan had come partly at the request of, and in the interests of, his elder brother, Dmitri, whom he saw for the first time on this very visit, though he had before leaving Moscow been in correspondence with him about an important matter of more concern to Dmitri than himself. Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по просьбе и по делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича, которого в первый раз отроду узнал и увидал тоже почти в это же самое время, в этот самый приезд, но с которым, однако же, по одному важному случаю, касавшемуся более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в переписку. What that business was the reader will learn fully in due time. Какое это было дело, читатель вполне узнает в свое время в подробности. Yet even when I did know of this special circumstance I still felt Ivan Fyodorovitch to be an enigmatic figure, and thought his visit rather mysterious. Тем не менее даже тогда, когда я уже знал и про это особенное обстоятельство, мне Иван Федорович все казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым. I may add that Ivan appeared at the time in the light of a mediator between his father and his elder brother Dmitri, who was in open quarrel with his father and even planning to bring an action against him. Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника и примирителя между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем. The family, I repeat, was now united for the first time, and some of its members met for the first time in their lives. Семейка эта, повторяю, сошлась тогда вся вместе в первый раз в жизни, и некоторые члены ее в первый раз в жизни увидали друг друга. The younger brother, Alexey, had been a year already among us, having been the first of the three to arrive. Лишь один только младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал у нас и попал к нам, таким образом, раньше всех братьев. It is of that brother Alexey I find it most difficult to speak in this introduction. Вот про этого-то Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом, прежде чем вывести его на сцену в романе. Yet I must give some preliminary account of him, if only to explain one queer fact, which is that I have to introduce my hero to the reader wearing the cassock of a novice. Но придется и про него написать предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень странный пункт, именно: будущего героя моего я принужден представить читателям с первой сцены его романа в ряске послушника. Yes, he had been for the last year in our monastery, and seemed willing to be cloistered there for the rest of his life. Да, уже с год как проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился в нем затвориться. Chapter 4. IV The Third Son, Alyosha Третий сын Алеша HE was only twenty, his brother Ivan was in his twenty-fourth year at the time, while their elder brother Dmitri was twenty-seven. Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать четвертый год, а старшему их брату, Дмитрию, - двадцать восьмой). First of all, I must explain that this young man, Alyosha, was not a fanatic, and, in my opinion at least, was not even a mystic. Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик и, по-моему, по крайней мере, даже и не мистик вовсе. I may as well give my full opinion from the beginning. He was simply an early lover of humanity, and that he adopted the monastic life was simply because at that time it struck him, so to say, as the ideal escape for his soul struggling from the darkness of worldly wickedness to the light of love. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его. And the reason this life struck him in this way was that he found in it at that time, as he thought an extrordinary being, our celebrated elder, Zossima, to whom he became attached with all the warm first love of his ardent heart. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо - нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца. But I do not dispute that he was very strange even at that time, and had been so indeed from his cradle. Впрочем, я не спорю, что был он и тогда уже очень странен, начав даже с колыбели. I have mentioned already, by the way, that though he lost his mother in his fourth year he remembered her all his life her face, her caresses, "as though she stood living before me." Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее потом на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, "точно как будто она стоит предо мной живая". Such memories may persist, as everyone knows, from an even earlier age, even from two years old, but scarcely standing out through a whole lifetime like spots of light out of darkness, like a corner torn out of a huge picture, which has all faded and disappeared except that fragment. Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно) даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь выступая всю жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы вырванным уголком из огромной картины, которая вся погасла и исчезла, кроме этого только уголочка. That is how it was with him. He remembered one still summer evening, an open window, the slanting rays of the setting sun (that he recalled most vividly of all); in a corner of the room the holy image, before it a lighted lamp, and on her knees before the image his mother, sobbing hysterically with cries and moans, snatching him up in both arms, squeezing him close till it hurt, and praying for him to the Mother of God, holding him out in both arms to the image as though to put him under the Mother's protection... and suddenly a nurse runs in and snatches him from her in terror. Так точно было и с ним: он запомнил один вечер, летний, тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего солнца (косые-то лучи и запомнились всего более), в комнате в углу образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях рыдающую как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли и молящую за него Богородицу, протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров Богородице... и вдруг вбегает нянька и вырывает его у нее в испуге. That was the picture! Вот картина! And Alyosha remembered his mother's face at that minute. He used to say that it was frenzied but beautiful as he remembered. Алеша запомнил в тот миг и лицо своей матери: он говорил, что оно было исступленное, но прекрасное, судя по тому, сколько мог он припомнить. But he rarely cared to speak of this memory to anyone. Но он редко кому любил поверять это воспоминание. In his childhood and youth he was by no means expansive, and talked little indeed, but not from shyness or a sullen unsociability; quite the contrary, from something different, from a sort of inner preoccupation entirely personal and unconcerned with other people, but so important to him that he seemed, as it were, to forget others on account of it. В детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других. But he was fond of people: he seemed throughout his life to put implicit trust in people: yet no one ever looked on him as a simpleton or naive person. Но людей он любил: он, казалось, всю жизнь жил, совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным человеком. There was something about him which made one feel at once (and it was so all his life afterwards) that he did not care to be a judge of others that he would never take it upon himself to criticise and would never condemn anyone for anything. Что-то было в нем, что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит. He seemed, indeed, to accept everything without the least condemnation though often grieving bitterly: and this was so much so that no one could surprise or frighten him even in his earliest youth. Казалось даже, что он все допускал, нимало не осуждая, хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он до того дошел, что его никто не мог ни удивить, ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости. Coming at twenty to his father's house, which was a very sink of filthy debauchery, he, chaste and pure as he was, simply withdrew in silence when to look on was unbearable, but without the slightest sign of contempt or condemnation. Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было. His father, who had once been in a dependent position, and so was sensitive and ready to take offence, met him at first with distrust and sullenness. "He does not say much," he used to say, "and thinks the more." But soon, within a fortnight indeed, he took to embracing him and kissing him terribly often, with drunken tears, with sottish sentimentality, yet he evidently felt a real and deep affection for him, such as he had never been capable of feeling for anyone before. Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший ("много, дескать, молчит и много про себя рассуждает"), скоро кончил, однако же, тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, не далее как через две какие-нибудь недели, правда с пьяными слезами, в хмельной чувствительности, но видно, что полюбив его искренно и глубоко и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить... Everyone, indeed, loved this young man wherever he went, and it was so from his earliest childhood. Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это с самых детских даже лет его. When he entered the household of his patron and benefactor, Yefim Petrovitch Polenov, he gained the hearts of all the family, so that they looked on him quite as their own child. Очутившись в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до того привязал к себе всех в этом семействе, что его решительно считали там как бы за родное дитя. Yet he entered the house at such a tender age that he could not have acted from design nor artfulness in winning affection. А между тем он вступил в этот дом еще в таких младенческих летах, в каких никак нельзя ожидать в ребенке расчетливой хитрости, пронырства или искусства заискать и понравиться, уменья заставить себя полюбить. So that the gift of making himself loved directly and unconsciously was inherent in him, in his very nature, so to speak. Так что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе, так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно. It was the same at school, though he seemed to be just one of those children who are distrusted, sometimes ridiculed, and even disliked by their schoolfellows. То же самое было с ним и в школе, и, однако же, казалось бы, он именно был из таких детей, которые возбуждают к себе недоверие товарищей, иногда насмешки, а пожалуй, и ненависть. He was dreamy, for instance, and rather solitary. Он, например, задумывался и как бы отъединялся. From his earliest childhood he was fond of creeping into a corner to read, and yet he was a general favourite all the while he was at school. Он с самого детства любил уходить в угол и книжки читать, и, однако же, и товарищи его до того полюбили, что решительно можно было назвать его всеобщим любимцем во все время пребывания его в школе. He was rarely playful or merry, but anyone could see at the first glance that this was not from any sullenness. On the contrary he was bright and good-tempered. Он редко бывал резв, даже редко весел, но все, взглянув на него, тотчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в нем угрюмости, что, напротив, он ровен и ясен. He never tried to show off among his schoolfellows. Между сверстниками он никогда не хотел выставляться. Perhaps because of this, he was never afraid of anyone, yet the boys immediately understood that he was not proud of his fearlessness and seemed to be unaware that he was bold and courageous. Может, по этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен. He never resented an insult. Обиды никогда не помнил. It would happen that an hour after the offence he would address the offender or answer some question with as trustful and candid an expression as though nothing had happened between them. Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и не было между ними вовсе. And it was not that he seemed to have forgotten or intentionally forgiven the affront, but simply that he did not regard it as an affront, and this completely conquered and captivated the boys. И не то чтоб он при этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей. He had one characteristic which made all his schoolfellows from the bottom class to the top want to mock at him, not from malice but because it amused them. Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. This characteristic was a wild fanatical modesty and chastity. Черта эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. He could not bear to hear certain words and certain conversations about women. Он не мог слышать известных слов и известных разговоров про женщин. There are "certain" words and conversations unhappily impossible to eradicate in schools. Эти "известные" слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах. Boys pure in mind and heart, almost children, are fond of talking in school among themselves, and even aloud, of things, pictures, and images of which even soldiers would sometimes hesitate to speak. More than that, much that soldiers have no knowledge or conception of is familiar to quite young children of our intellectual and higher classes. Чистые в душе и сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не понимают из того, что уже знакомо в этом роде столь юным еще детям нашего интеллигентного и высшего общества. There is no moral depravity, no real corrupt inner cynicism in it, but there is the appearance of it, and it is often looked upon among them as something refined, subtle, daring, and worthy of imitation. Нравственного разврата тут, пожалуй, еще нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким, молодецким и достойным подражания. Seeing that Alyosha Karamazov put his fingers in his ears when they talked of "that," they used sometimes to crowd round him, pull his hands away, and shout nastiness into both ears, while he struggled, slipped to the floor, tried to hide himself without uttering one word of abuse, enduring their insults in silence. Видя, что "Алешка Карамазов", когда заговорят "про это", быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и все это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. But at last they left him alone and gave up taunting him with being a "regular girl," and what's more they looked upon it with compassion as a weakness. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили "девчонкой", мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением. He was always one of the best in the class but was never first. Кстати, в классах он всегда стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым. At the time of Yefim Petrovitch's death Alyosha had two more years to complete at the provincial gymnasium. Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии. The inconsolable widow went almost immediately after his death for a long visit to Italy with her whole family, which consisted only of women and girls. Alyosha went to live in the house of two distant relations of Yefim Petrovitch, ladies whom he had never seen before. On what terms she lived with them he did not know himself. Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его, отправилась на долгий срок в Италию со всем семейством, состоявшим все из особ женского пола, а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал. It was very characteristic of him, indeed, that he never cared at whose expense he was living. Характерная тоже, и даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет. In that respect he was a striking contrast to his elder brother Ivan, who struggled with poverty for his first two years in the university, maintained himself by his own efforts, and had from childhood been bitterly conscious of living at the expense of his benefactor. В этом он был совершенная противоположность своему старшему брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые года в университете, кормя себя своим трудом, и с самого детства горько почувствовавшему, что живет он на чужих хлебах у благодетеля. But this strange trait in Alyosha's character must not, I think, criticised too severely, for at the slightest acquaintance with him anyone would have perceived that Alyosha was one of those youths, almost of the type of religious enthusiast, who, if they were suddenly to come into possession of a large fortune, would not hesitate to give it away for the asking, either for good works or perhaps to a clever rogue. Но эту странную черту в характере Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий чуть-чуть лишь узнавший его тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как бы юродивых, которому попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не затруднится отдать его, по первому даже спросу, или на доброе дело, или, может быть, даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попросил. In general he seemed scarcely to know the value of money, not, of course, in a literal sense. Да и вообще говоря, он как бы вовсе не знал цены деньгам, разумеется не в буквальном смысле говоря. When he was given pocket-money, which he never asked for, he was either terribly careless of it so that it was gone in a moment, or he kept it for weeks together, not knowing what to do with it. Когда ему выдавали карманные деньги, которых он сам никогда не просил, то он или по целым неделям не знал, что с ними делать, или ужасно их не берег, мигом они у него исчезали. In later years Pyotr Alexandrovitch Miusov, a man very sensitive on the score of money and bourgeois honesty, pronounced the following judgment, after getting to know Alyosha: Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: "Here is perhaps the one man in the world whom you might leave alone without a penny, in the centre of an unknown town of a million inhabitants, and he would not come to harm, he would not die of cold and hunger, for he would be fed and sheltered at once; and if he were not, he would find a shelter for himself, and it would cost him no effort or humiliation. And to shelter him would be no burden, but, on the contrary, would probably be looked on as a pleasure." "Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие". He did not finish his studies at the gymnasium. A year before the end of the course he suddenly announced to the ladies that he was going to see his father about a plan which had occurred to him. В гимназии своей он курса не кончил; ему оставался еще целый год, как он вдруг объявил своим дамам, что едет к отцу по одному делу, которое взбрело ему в голову. They were sorry and unwilling to let him go. Те очень жалели его и не хотели было пускать. The journey was not an expensive one, and the ladies would not let him pawn his watch, a parting present from his benefactor's family. They provided him liberally with money and even fitted him out with new clothes and linen. Проезд стоил очень недорого, и дамы не позволили ему заложить свои часы - подарок семейства благодетеля пред отъездом за границу, а роскошно снабдили его средствами, даже новым платьем и бельем. But he returned half the money they gave him, saying that he intended to go third class. Он, однако, отдал им половину денег назад, объявив, что непременно хочет сидеть в третьем классе. On his arrival in the town he made no answer to his father's first inquiry why he had come before completing his studies, and seemed, so they say, unusually thoughtful. Приехав в наш городок, он на первые расспросы родителя: "Зачем именно пожаловал, не докончив курса?" - прямо ничего не ответил, а был, как говорят, не по-обыкновенному задумчив. It soon became apparent that he was looking for his mother's tomb. Вскоре обнаружилось, что он разыскивает могилу своей матери. He practically acknowledged at the time that that was the only object of his visit. Он даже сам признался было тогда, что затем только и приехал. But it can hardly have been the whole reason of it. Но вряд ли этим исчерпывалась вся причина его приезда. It is more probable that he himself did not understand and could not explain what had suddenly arisen in his soul, and drawn him irresistibly into a new, unknown, but inevitable path. Всего вероятнее, что он тогда и сам не знал и не смог бы ни за что объяснить: что именно такое как бы поднялось вдруг из его души и неотразимо повлекло его на какую-то новую, неведомую, но неизбежную уже дорогу. Fyodor Pavlovitch could not show him where his second wife was buried, for he had never visited her grave since he had thrown earth upon her coffin, and in the course of years had entirely forgotten where she was buried. Федор Павлович не мог указать ему, где похоронил свою вторую супругу, потому что никогда не бывал на ее могиле, после того как засыпали гроб, а за давностью лет и совсем запамятовал, где ее тогда хоронили... Fyodor Pavlovitch, by the way, had for some time previously not been living in our town. К слову о Федоре Павловиче. Он долгое время пред тем прожил не в нашем городе. Three or four years after his wife's death he had gone to the south of Russia and finally turned up in Odessa, where he spent several years. Г ода три-четыре по смерти второй жены он отправился на юг России и под конец очутился в Одессе, где и прожил сряду несколько лет. He made the acquaintance at first, in his own words, "of a lot of low Jews, Jewesses, and Jewkins," and ended by being received by "Jews high and low alike." Познакомился он сначала, по его собственным словам, "со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами", а кончил тем, что под конец даже не только у жидов, но "и у евреев был принят". It may be presumed that at this period he developed a peculiar faculty for making and hoarding money. Надо думать, что в этот-то период своей жизни он и развил в себе особенное уменье сколачивать и выколачивать деньгу. He finally returned to our town only three years before Alyosha's arrival. Воротился он снова в наш городок окончательно всего только года за три до приезда Алеши. His former acquaintances found him looking terribly aged, although he was by no means an old man. Прежние знакомые его нашли его страшно состарившимся, хотя был он вовсе еще не такой старик. He behaved not exactly with more dignity but with more effrontery. Держал же он себя не то что благороднее, а как-то нахальнее. The former buffoon showed an insolent propensity for making buffoons of others. Явилась, например, наглая потребность в прежнем шуте - других в шуты рядить. His depravity with women was not as it used to be, but even more revolting. Безобразничать с женским полом любил не то что по-прежнему, а даже как бы и отвратительнее. In a short time he opened a great number of new taverns in the district. Вскорости он стал основателем по уезду многих новых кабаков. It was evident that he had perhaps a hundred thousand roubles or not much less. Видно было, что у него есть, может быть, тысяч до ста или разве немногим только менее. Many of the inhabitants of the town and district were soon in his debt, and, of course, had given good security. Многие из городских и из уездных обитателей тотчас же ему задолжали, под вернейшие залоги, разумеется. Of late, too, he looked somehow bloated and seemed more irresponsible, more uneven, had sunk into a sort of incoherence, used to begin one thing and go on with another, as though he were letting himself go altogether. He was more and more frequently drunk. And, if it had not been for the same servant Grigory, who by that time had aged considerably too, and used to look after him sometimes almost like a tutor, Fyodor Pavlovitch might have got into terrible scrapes. В самое же последнее время он как-то обрюзг, как-то стал терять ровность, самоотчетность, впал даже в какое-то легкомыслие, начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался и все чаще и чаще напивался пьян, и если бы не все тот же лакей Григорий, тоже порядочно к тому времени состарившийся и смотревший за ним иногда вроде почти гувернера, то, может быть, Федор Павлович и не прожил бы без особых хлопот. Alyosha's arrival seemed to affect even his moral side, as though something had awakened in this prematurely old man which had long been dead in his soul. Приезд Алеши как бы подействовал на него даже с нравственной стороны, как бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно уже заглохло в душе его: "Do you know," he used often to say, looking at Alyosha, "that you are like her, 'the crazy woman' "that was what he used to call his dead wife, Alyosha's mother. "Знаешь ли ты, - стал он часто говорить Алеше, приглядываясь к нему, - что ты на нее похож, на кликушу-то?" Так называл он свою покойную жену, мать Алеши. Grigory it was who pointed out the "crazy woman's" grave to Alyosha. Могилку "кликуши" указал наконец Алеше лакей Григорий. He took him to our town cemetery and showed him in a remote corner a cast-iron tombstone, cheap but decently kept, on which were inscribed the name and age of the deceased and the date of her death, and below a four-lined verse, such as are commonly used on old-fashioned middle-class tombs. Он свел его на наше городское кладбище и там, в дальнем уголке, указал ему чугунную недорогую, но опрятную плиту, на которой была даже надпись с именем, званием, летами и годом смерти покойницы, а внизу было даже начертано нечто вроде четырехстишия из старинных, общеупотребительных на могилах среднего люда кладбищенских стихов. To Alyosha's amazement this tomb turned out to be Grigory's doing. К удивлению, эта плита оказалась делом Григория. He had put it up on the poor "crazy woman's" grave at his own expense, after Fyodor Pavlovitch, whom he had often pestered about the grave, had gone to Odessa, abandoning the grave and all his memories. Это он сам воздвиг ее над могилкой бедной "кликуши" и на собственное иждивение, после того когда Федор Павлович, которому он множество раз уже досаждал напоминаниями об этой могилке, уехал наконец в Одессу, махнув рукой не только на могилы, но и на все свои воспоминания. Alyosha showed no particular emotion at the sight of his mother's grave. He only listened to Grigory's minute and solemn account of the erection of the tomb; he stood with bowed head and walked away without uttering a word. Алеша не выказал на могилке матери никакой особенной чувствительности; он только выслушал важный и резонный рассказ Григория о сооружении плиты, постоял понурившись и ушел, не вымолвив ни слова. It was perhaps a year before he visited the cemetery again. С тех пор, может быть даже во весь год, и не бывал на кладбище. But this little episode was not without an influence upon Fyodor Pavlovitch- and a very original one. Но на Федора Павловича этот маленький эпизод тоже произвел свое действие, и очень оригинальное. He suddenly took a thousand roubles to our monastery to pay for requiems for the soul of his wife; but not for the second, Alyosha's mother, the "crazy woman," but for the first, Adelaida Ivanovna, who used to thrash him. Он вдруг взял тысячу рублей и свез ее в наш монастырь на помин души своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не "кликуши", а первой, Аделаиды Ивановны, которая колотила его. In the evening of the same day he got drunk and abused the monks to Alyosha. Ввечеру того дня он напился пьян и ругал Алеше монахов. He himself was far from being religious; he had probably never put a penny candle before the image of a saint. Сам он был далеко не из религиозных людей; человек никогда, может быть, пятикопеечной свечки не поставил пред образом. Strange impulses of sudden feeling and sudden thought are common in such types. Странные порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у этаких субъектов. I have mentioned already that he looked bloated. Я уже говорил, что он очень обрюзг. His countenance at this time bore traces of something that testified unmistakably to the life he had led. Физиономия его представляла к тому времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей прожитой им жизни. Besides the long fleshy bags under his little, always insolent, suspicious, and ironical eyes; besides the multitude of deep wrinkles in his little fat face, the Adam's apple hung below his sharp chin like a great, fleshy goitre, which gave him a peculiar, repulsive, sensual appearance; add to that a long rapacious mouth with full lips, between which could be seen little stumps of black decayed teeth. Кроме длинных и мясистых мешочков под маленькими его глазами, вечно наглыми, подозрительными и насмешливыми, кроме множества глубоких морщинок на его маленьком, но жирненьком личике, к острому подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый, как кошелек, что придавало ему какой-то отвратительно сладострастный вид. Прибавьте к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами, из-под которых виднелись маленькие обломки черных, почти истлевших зубов. He slobbered every time he began to speak. Он брызгался слюной каждый раз, когда начинал говорить. He was fond indeed of making fun of his own face, though, I believe, he was well satisfied with it. Впрочем, и сам он любил шутить над своим лицом, хотя, кажется, оставался им доволен. He used particularly to point to his nose, which was not very large, but very delicate and conspicuously aquiline. Особенно указывал он на свой нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающеюся горбиной: "A regular Roman nose," he used to say, "with my goitre I've quite the countenance of an ancient Roman patrician of the decadent period." "Настоящий римский, - говорил он, - вместе с кадыком настоящая физиономия древнего римского патриция времен упадка". He seemed proud of it. Этим он, кажется, гордился. Not long after visiting his mother's grave Alyosha suddenly announced that he wanted to enter the monastery, and that the monks were willing to receive him as a novice. И вот довольно скоро после обретения могилы матери Алеша вдруг объявил ему, что хочет поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его послушником. He explained that this was his strong desire, and that he was solemnly asking his consent as his father. Он объяснил при этом, что это чрезвычайное желание его и что испрашивает он у него торжественное позволение как у отца. The old man knew that the elder Zossima, who was living in the monastery hermitage, had made a special impression upon his "gentle boy." Старик уже знал, что старец Зосима, спасавшийся в монастырском ските, произвел на его "тихого мальчика" особенное впечатление. "That is the most honest monk among them, of course," he observed, after listening in thoughtful silence to Alyosha, and seeming scarcely surprised at his request. "H'm!... So that's where you want to be, my gentle boy?" He was half drunk, and suddenly he grinned his slow half-drunken grin, which was not without a certain cunning and tipsy slyness. "H'm!... I had a presentiment that you would end in something like this. Would you believe it? - Этот старец, конечно, у них самый честный монах, - промолвил он, молчаливо и вдумчиво выслушав Алешу, почти совсем, однако, не удивившись его просьбе. - Гм, так ты вот куда хочешь, мой тихий мальчик! - Он был вполпьяна и вдруг улыбнулся своею длинною, полупьяною, но не лишенною хитрости и пьяного лукавства улыбкою. - Гм, а ведь я так и предчувствовал, что ты чем-нибудь вот этаким кончишь, можешь это себе представить? You were making straight for it. Ты именно туда норовил. Well, to be sure you have your own two thousand. That's a dowry for you. And I'll never desert you, my angel. And I'll pay what's wanted for you there, if they ask for it. Ну что ж, пожалуй, у тебя же есть свои две тысчоночки, вот тебе и приданое, а я тебя, мой ангел, никогда не оставлю, да и теперь внесу за тебя что там следует, если спросят. But, of course, if they don't ask, why should we worry them? What do you say? Ну, а если не спросят, к чему нам навязываться, не так ли? You know, you spend money like a canary, two grains a week. H'm!... Do you know that near one monastery there's a place outside the town where every baby knows there are none but 'the monks' wives' living, as they are called. Thirty women, I believe. I have been there myself. You know, it's interesting in its way, of course, as a variety. Ведь ты денег, что канарейка, тратишь, по два зернышка в недельку... Гм. Знаешь, в одном монастыре есть одна подгородная слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только "монастырские жены" живут, так их там называют, штук тридцать жен, я думаю... Я там был, и, знаешь, интересно, в своем роде разумеется, в смысле разнообразия. The worst of it is it's awfully Russian. There are no French women there. Of course, they could get them fast enough, they have plenty of money. Скверно тем только, что русизм ужасный, француженок совсем еще нет, а могли бы быть, средства знатные. If they get to hear of it they'll come along. Проведают - приедут. Well, there's nothing of that sort here, no 'monks' wives,' and two hundred monks. Ну, а здесь ничего, здесь нет монастырских жен, а монахов штук двести. They're honest. Честно. They keep the fasts. Постники. I admit it.... H'm.... So you want to be a monk? Сознаюсь... Гм. Так ты к монахам хочешь? And do you know I'm sorry to lose you, Alyosha; would you believe it, I've really grown fond of you? Well, it's a good opportunity. You'll pray for us sinners; we have sinned too much here. А ведь мне тебя жаль, Алеша, воистину, веришь ли, я тебя полюбил... Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, грешных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. I've always been thinking who would pray for me, and whether there's anyone in the world to do it. Я все помышлял о том: кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек? My dear boy, I'm awfully stupid about that. You wouldn't believe it. Милый ты мальчик, я ведь на этот счет ужасно как глуп, ты, может быть, не веришь? Awfully. Ужасно. You see, however stupid I am about it, I keep thinking, I keep thinking- from time to time, of course, not all the while. Видишь ли: я об этом, как ни глуп, а все думаю, все думаю, изредка, разумеется, не все же ведь. It's impossible, I think, for the devils to forget to drag me down to hell with their hooks when I die. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Then I wonder- hooks? Ну вот и думаю: крючья? Where would they get them? А откуда они у них? What of? Из чего? Iron hooks? Железные? Where do they forge them? Где же их куют? Have they a foundry there of some sort? Фабрика, что ли, у них какая там есть? The monks in the monastery probably believe that there's a ceiling in hell, for instance. Ведь там в монастыре иноки, наверно, полагают, что в аде, например, есть потолок. Now I'm ready to believe in hell, but without a ceiling. It makes it more refined, more enlightened, more Lutheran that is. А я вот готов поверить в ад только чтобы без потолка; выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть. And, after all, what does it matter whether it has a ceiling or hasn't? А в сущности ведь не все ли равно: с потолком или без потолка? But, do you know, there's a damnable question involved in it? Ведь вот вопрос-то проклятый в чем заключается! If there's no ceiling there can be no hooks, and if there are no hooks it all breaks down, which is unlikely again, for then there would be none to drag me down to hell, and if they don't drag me down what justice is there in the world? Ну, а коли нет потолка, стало быть, нет и крючьев. А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно: кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат, то что ж тогда будет, где же правда на свете? Il faudrait les inventer,* those hooks, on purpose for me alone, for, if you only knew, Alyosha, what a black-guard I am." * It would be neccessary to invent them. Il faudrait les inventer, [1 - Их следовало бы выдумать (фр.).] эти крючья, для меня нарочно, для меня одного, потому что если бы ты знал, Алеша, какой я срамник!.. "But there are no hooks there," said Alyosha, looking gently and seriously at his father. - Да, там нет крючьев, - тихо и серьезно, приглядываясь к отцу, выговорил Алеша. "Yes, yes, only the shadows of hooks. - Так, так, одни только тени крючьев. I know, I know. Знаю, знаю. That's how a Frenchman described hell: Это как один француз описывал ад: 'J'ai vu l'ombre d'un cocher qui avec l'ombre d'une brosse frottait l'ombre d'une carrosse.'* How do you know there are no hooks, darling? "J'ai vu l'ombre d'un cocher qui avec l'ombre d'une brosse frottait l'ombre d'une carrosse".[2 - "Я видел тень кучера, которая тенью щетки чистила тень кареты" (фр.).] Ты, голубчик, почему знаешь, что нет крючьев? When you've lived with the monks you'll sing a different tune. Побудешь у монахов, не то запоешь. But go and get at the truth there, and then come and tell me. Anyway it's easier going to the other world if one knows what there is there. А впрочем, ступай, доберись там до правды, да и приди рассказать: все же идти на тот свет будет легче, коли наверно знаешь, что там такое. Besides, it will be more seemly for you with the monks than here with me, with a drunken old man and young harlots... though you're like an angel, nothing touches you. Да и приличнее тебе будет у монахов, чем у меня, с пьяным старикашкой да с девчонками... хоть до тебя, как до ангела, ничего не коснется. And I dare say nothing will touch you there. That's why I let you go, because I hope for that. Ну авось и там до тебя ничего не коснется, вот ведь я почему и дозволяю тебе, что на последнее надеюсь. You've got all your wits about you. Ум-то у тебя не черт съел. You will burn and you will burn out; you will be healed and come back again. Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. And I will wait for you. I feel that you're the only creature in the world who has not condemned me. My dear boy, I feel it, you know. I can't help feeling it." * I've seen the shadow of a coachman rubbing the shadow of a coach with the shadow of a brush. А я тебя буду ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!.. And he even began blubbering. И он даже расхныкался. He was sentimental. Он был сентиментален. He was wicked and sentimental. Он был зол и сентиментален. Chapter 5. V Elders Старцы SOME of my readers may imagine that my young man was a sickly, ecstatic, poorly developed creature, a pale, consumptive dreamer. Может быть, кто из читателей подумает, что мой молодой человек был болезненная, экстазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и испитой человечек. On the contrary, Alyosha was at this time a well-grown, red-cheeked, clear-eyed lad of nineteen, radiant with health. Напротив, Алеша был в то время статный, краснощекий, со светлым взором, пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток. He was very handsome, too, graceful, moderately tall, with hair of a dark brown, with a regular, rather long, oval-shaped face, and wide-set dark grey, shining eyes; he was very thoughtful, and apparently very serene. Он был в то время даже очень красив собою, строен, средневысокого роста, темно-рус, с правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми широко расставленными глазами, весьма задумчивый и по-видимому весьма спокойный. I shall be told, perhaps, that red cheeks are not incompatible with fanaticism and mysticism; but I fancy that Alyosha was more of a realist than anyone. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни фанатизму, ни мистицизму; а мне так кажется, что Алеша был даже больше, чем кто-нибудь, реалистом. Oh! no doubt, in the monastery he fully believed in miracles, but, to my thinking, miracles are never a stumbling-block to the realist. О, конечно, в монастыре он совершенно веровал в чудеса, но, по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. It is not miracles that dispose realists to belief. Не чудеса склоняют реалиста к вере. The genuine realist, if he is an unbeliever, will always find strength and ability to disbelieve in the miraculous, and if he is confronted with a miracle as an irrefutable fact he would rather disbelieve his own senses than admit the fact. Истинный реалист, если он не верующий, всегда найдет в себе силу и способность не поверить и чуду, а если чудо станет пред ним неотразимым фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Even if he admits it, he admits it as a fact of nature till then unrecognised by him. Если же и допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь бывший ему неизвестным. Faith does not, in the realist, spring from the miracle but the miracle from faith. В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры. If the realist once believes, then he is bound by his very realism to admit the miraculous also. Если реалист раз поверит, то он именно по реализму своему должен непременно допустить и чудо. The Apostle Thomas said that he would not believe till he saw, but when he did see he said, Апостол Фома объявил, что не поверит, прежде чем не увидит, а когда увидел, сказал: "My Lord and my God!" "Господь мой и Бог мой!" Was it the miracle forced him to believe? Чудо ли заставило его уверовать? Most likely not, but he believed solely because he desired to believe and possibly he fully believed in his secret heart even when he said, Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно потому, что желал уверовать и, может быть, уже веровал вполне, в тайнике существа своего, даже еще тогда, когда произносил: "I do not believe till I see." "Не поверю, пока не увижу". I shall be told, perhaps, that Alyosha was stupid, undeveloped, had not finished his studies, and so on. Скажут, может быть, что Алеша был туп, неразвит, не кончил курса и проч. That he did not finish his studies is true, but to say that he was stupid or dull would be a great injustice. Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что он был туп или глуп, было бы большою несправедливостью. I'll simply repeat what I have said above. He entered upon this path only because, at that time, it alone struck his imagination and presented itself to him as offering an ideal means of escape for his soul from darkness to light. Просто повторю, что сказал уже выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его. Add to that that he was to some extent a youth of our last epoch- that is, honest in nature, desiring the truth, seeking for it and believing in it, and seeking to serve it at once with all the strength of his soul, seeking for immediate action, and ready to sacrifice everything, life itself, for it. Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Though these young men unhappily fail to understand that the sacrifice of life is, in many cases, the easiest of all sacrifices, and that to sacrifice, for instance, five or six years of their seething youth to hard and tedious study, if only to multiply tenfold their powers of serving the truth and the cause they have set before them as their goal such a sacrifice is utterly beyond the strength of many of them. Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, - такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам. The path Alyosha chose was a path going in the opposite direction, but he chose it with the same thirst for swift achievement. Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига. As soon as he reflected seriously he was convinced of the existence of God and immortality, and at once he instinctively said to himself: Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: "I want to live for immortality, and I will accept no compromise." "Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю". In the same way, if he had decided that God and immortality did not exist, he would at once have become an atheist and a socialist. For socialism is not merely the labour question, it is before all things the atheistic question, the question of the form taken by atheism to-day, the question of the tower of Babel built without God, not to mount to heaven from earth but to set up heaven on earth. Точно так же если бы он порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю). Alyosha would have found it strange and impossible to go on living as before. Алеше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. It is written: Сказано: "Give all that thou hast to the poor and follow Me, if thou wouldst be perfect." "Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен". Alyosha said to himself: Алеша и сказал себе: "I can't give two roubles instead of 'all,' and only go to mass instead of 'following Him.'" Perhaps his memories of childhood brought back our monastery, to which his mother may have taken him to mass. "Не могу я отдать вместо "всего" два рубля, а вместо "иди за мной" ходить лишь к обедне". Из воспоминаний его младенчества, может быть, сохранилось нечто о нашем подгородном монастыре, куда могла возить его мать к обедне. Perhaps the slanting sunlight and the holy image to which his poor "crazy" mother had held him up still acted upon his imagination. Может быть, подействовали и косые лучи заходящего солнца пред образом, к которому его протягивала его кликуша-мать. Brooding on these things he may have come to us perhaps only to see whether here he could sacrifice all or only "two roubles," and in the monastery he met this elder. Задумчивый он приехал к нам тогда, может быть, только лишь посмотреть: всё ли тут или и тут только два рубля, и - в монастыре встретил этого старца... I must digress to explain what an "elder" is in Russian monasteries, and I am sorry that I do not feel very competent to do so. Старец этот, как я уже объяснил выше, был старец Зосима; но надо бы здесь сказать несколько слов и о том, что такое вообще "старцы" в наших монастырях, и вот жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно компетентным и твердым. I will try, however, to give a superficial account of it in a few words. Попробую, однако, сообщить малыми словами и в поверхностном изложении. Authorities on the subject assert that the institution of "elders" is of recent date, not more than a hundred years old in our monasteries, though in the orthodox East, especially in Sinai and Athos, it has existed over a thousand years. И во-первых, люди специальные и компетентные утверждают, что старцы и старчество появились у нас, по нашим русским монастырям, весьма лишь недавно, даже нет и ста лет, тогда как на всем православном Востоке, особенно на Синае и на Афоне, существуют далеко уже за тысячу лет. It is maintained that it existed in ancient times in Russia also, but through the calamities which overtook Russia- the Tartars, civil war, the interruption of relations with the East after the destruction of Constantinople- this institution fell into oblivion. Утверждают, что существовало старчество и у нас на Руси во времена древнейшие или непременно должно было существовать, но вследствие бедствий России, татарщины, смут, перерыва прежних сношений с Востоком после покорения Константинополя установление это забылось у нас и старцы пресеклись. It was revived among us towards the end of last century by one of the great "ascetics," as they called him, Paissy Velitchkovsky, and his disciples. But to this day it exists in few monasteries only, and has sometimes been almost persecuted as an innovation in Russia. Возрождено же оно у нас опять с конца прошлого столетия одним из великих подвижников (как называют его) Паисием Величковским и учениками его, но и доселе, даже через сто почти лет, существует весьма еще не во многих монастырях и даже подвергалось иногда почти что гонениям, как неслыханное по России новшество. It flourished especially in the celebrated Kozelski Optin Monastery. В особенности процвело оно у нас на Руси в одной знаменитой пустыне, Козельской Оптиной. When and how it was introduced into our monastery I cannot say. There had already been three such elders and Zossima was the last of them. But he was almost dying of weakness and disease, and they had no one to take his place. Когда и кем насадилось оно и в нашем подгородном монастыре, не могу сказать, но в нем уже считалось третье преемничество старцев, и старец Зосима был из них последним, но и он уже почти помирал от слабости и болезней, а заменить его даже и не знали кем. The question for our monastery was an important one, for it had not been distinguished by anything in particular till then: they had neither relics of saints, nor wonder- working ikons, nor glorious traditions, nor historical exploits. Вопрос для нашего монастыря был важный, так как монастырь наш ничем особенно не был до тех пор знаменит: в нем не было ни мощей святых угодников, ни явленных чудотворных икон, не было даже славных преданий, связанных с нашею историей, не числилось за ним исторических подвигов и заслуг отечеству. It had flourished and been glorious all over Russia through its elders, to see and hear whom pilgrims had flocked for thousands of miles from all parts. Процвел он и прославился на всю Россию именно из-за старцев, чтобы видеть и послушать которых стекались к нам богомольцы толпами со всей России из-за тысяч верст. What was such an elder? Итак, что же такое старец? An elder was one who took your soul, your will, into his soul and his will. Старец - это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю. When you choose an elder, you renounce your own will and yield it to him in complete submission, complete self-abnegation. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением. This novitiate, this terrible school of abnegation, is undertaken voluntarily, in the hope of self-conquest, of self-mastery, in order, after a life of obedience, to attain perfect freedom, that is, from self; to escape the lot of those who have lived their whole life without finding their true selves in themselves. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог наконец достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли. This institution of elders is not founded on theory, but was established in the East from the practice of a thousand years. Изобретение это, то есть старчество, - не теоретическое, а выведено на Востоке из практики, в наше время уже тысячелетней. The obligations due to an elder are not the ordinary "obedience" which has always existed in our Russian monasteries. Обязанности к старцу не то, что обыкновенное "послушание", всегда бывшее и в наших русских монастырях. The obligation involves confession to the elder by all who have submitted themselves to him, and to the indissoluble bond between him and them. Тут признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь между связавшим и связанным. The story is told, for instance, that in the early days of Christianity one such novice, failing to fulfil some command laid upon him by his elder, left his monastery in Syria and went to Egypt. Рассказывают, например, что однажды, в древнейшие времена христианства, один таковой послушник, не исполнив некоего послушания, возложенного на него его старцем, ушел от него из монастыря и пришел в другую страну, из Сирии в Египет. There, after great exploits, he was found worthy at last to suffer torture and a martyr's death for the faith. Там после долгих и великих подвигов сподобился наконец претерпеть истязания и мученическую смерть за веру. When the Church, regarding him as a saint, was burying him, suddenly, at the deacon's exhortation, Когда же церковь хоронила тело его, уже чтя его как святого, то вдруг при возгласе диакона: "Depart all ye unbaptised," the coffin containing the martyr's body left its place and was cast forth from the church, and this took place three times. "Оглашенные, изыдите!" - гроб с лежащим в нем телом мученика сорвался с места и был извергнут из храма, и так до трех раз. And only at last they learnt that this holy man had broken his vow of obedience and left his elder, and, therefore, could not be forgiven without the elder's absolution in spite of his great deeds. И наконец лишь узнали, что этот святой страстотерпец нарушил послушание и ушел от своего старца, а потому без разрешения старца не мог быть и прощен, даже несмотря на свои великие подвиги. Only after this could the funeral take place. Но когда призванный старец разрешил его от послушания, тогда лишь могло совершиться и погребение его. This, of course, is only an old legend. But here is a recent instance. A monk was suddenly commanded by his elder to quit Athos, which he loved as a sacred place and a haven of refuge, and to go first to Jerusalem to do homage to the Holy Places and then to go to the north to Siberia: Конечно, все это лишь древняя легенда, но вот и недавняя быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил как святыню, как тихое пристанище, до глубины души своей, и идти сначала в Иерусалим на поклонение святым местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: "There is the place for thee and not here." "Там тебе место, а не здесь". The monk, overwhelmed with sorrow, went to the Oecumenical Patriarch at Constantinople and besought him to release him from his obedience. But the Patriarch replied that not only was he unable to release him, but there was not and could not be on earth a power which could release him except the elder who had himself laid that duty upon him. Пораженный и убитый горем монах явился в Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание, и вот вселенский владыко ответил ему, что не только он, патриарх вселенский, не может разрешить его, но и на всей земле нет, да и не может быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже наложенного старцем, кроме лишь власти самого того старца, который наложил его. In this way the elders are endowed in certain cases with unbounded and inexplicable authority. Таким образом, старчество одарено властью в известных случаях беспредельною и непостижимою. That is why in many of our monasteries the institution was at first resisted almost to persecution. Вот почему во многих монастырях старчество у нас сначала встречено было почти гонением. Meantime the elders immediately began to be highly esteemed among the people. Между тем старцев тотчас же стали высоко уважать в народе. Masses of the ignorant people as well as of distinction flocked, for instance, to the elders of our monastery to confess their doubts, their sins, and their sufferings, and ask for counsel and admonition. К старцам нашего монастыря стекались, например, и простолюдины и самые знатные люди, с тем чтобы, повергаясь пред ними, исповедовать им свои сомнения, свои грехи, свои страдания и испросить совета и наставления. Seeing this, the opponents of the elders declared that the sacrament of confession was being arbitrarily and frivolously degraded, though the continual opening of the heart to the elder by the monk or the layman had nothing of the character of the sacrament. Видя это, противники старцев кричали, вместе с прочими обвинениями, что здесь самовластно и легкомысленно унижается таинство исповеди, хотя беспрерывное исповедование своей души старцу послушником его или светским производится совсем не как таинство. In the end, however, the institution of elders has been retained and is becoming established in Russian monasteries. Кончилось, однако, тем, что старчество удержалось и мало-помалу по русским монастырям водворяется. It is true, perhaps, that this instrument which had stood the test of a thousand years for the moral regeneration of a man from slavery to freedom and to moral perfectibility may be a two-edged weapon and it may lead some not to humility and complete self-control but to the most Satanic pride, that is, to bondage and not to freedom. Правда, пожалуй, и то, что это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе. The elder Zossima was sixty-five. He came of a family of landowners, had been in the army in early youth, and served in the Caucasus as an officer. Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил из помещиков, когда-то в самой ранней юности был военным и служил на Кавказе обер-офицером. He had, no doubt, impressed Alyosha by some peculiar quality of his soul. Без сомнения, он поразил Алешу каким-нибудь особенным свойством души своей. Alyosha lived in the cell of the elder, who was very fond of him and let him wait upon him. Алеша жил в самой келье старца, который очень полюбил его и допустил к себе. It must be noted that Alyosha was bound by no obligation and could go where he pleased and be absent for whole days. Though he wore the monastic dress it was voluntarily, not to be different from others. Надо заметить, что Алеша, живя тогда в монастыре, был еще ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого в монастыре не отличаться. No doubt he liked to do so. Но уж конечно это ему и самому нравилось. Possibly his youthful imagination was deeply stirred by the power and fame of his elder. Может быть, на юношеское воображение Алеши сильно подействовала эта сила и слава, которая окружала беспрерывно его старца. It was said that so many people had for years past come to confess their sins to Father Zossima and to entreat him for words of advice and healing, that he had acquired the keenest intuition and could tell from an unknown face what a new-comer wanted, and what was the suffering on his conscience. He sometimes astounded and almost alarmed his visitors by his knowledge of their secrets before they had spoken a word. Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы всех приходивших к нему исповедовать сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово. Alyosha noticed that many, almost all, went in to the elder for the first time with apprehension and uneasiness, but came out with bright and happy faces. Но при этом Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а выходили от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо обращалось в счастливое. Alyosha was particularly struck by the fact that Father Zossima was not at all stern. On the contrary, he was always almost gay. Алешу необыкновенно поражало и то, что старец был вовсе не строг; напротив, был всегда почти весел в обхождении. The monks used to say that he was more drawn to those who were more sinful, and the greater the sinner the more he loved him. Монахи про него говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и, кто всех более грешен, того он всех более и возлюбит. There were, no doubt, up to the end of his life, among the monks some who hated and envied him, but they were few in number and they were silent, though among them were some of great dignity in the monastery, one, for instance, of the older monks distinguished for his strict keeping of fasts and vows of silence. Из монахов находились, даже и под самый конец жизни старца, ненавистники и завистники его, но их становилось уже мало, и они молчали, хотя было в их числе несколько весьма знаменитых и важных в монастыре лиц, как например один из древнейших иноков, великий молчальник и необычайный постник. But the majority were on Father Zossima's side and very many of them loved him with all their hearts, warmly and sincerely. Some were almost fanatically devoted to him, and declared, though not quite aloud, that he was a saint, that there could be no doubt of it, and, seeing that his end was near, they anticipated miracles and great glory to the monastery in the immediate future from his relics. Но все-таки огромное большинство держало уже несомненно сторону старца Зосимы, а из них очень многие даже любили его всем сердцем, горячо и искренно; некоторые же были привязаны к нему почти фанатически. Такие прямо говорили, не совсем, впрочем, вслух, что он святой, что в этом нет уже и сомнения, и, предвидя близкую кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой славы в самом ближайшем будущем от почившего монастырю. Alyosha had unquestioning faith in the miraculous power of the elder, just as he had unquestioning faith in the story of the coffin that flew out of the church. В чудесную силу старца верил беспрекословно и Алеша, точно так же, как беспрекословно верил и рассказу о вылетавшем из церкви гробе. He saw many who came with sick children or relatives and besought the elder to lay hands on them and to pray over them, return shortly after- some the next day- and, falling in tears at the elder's feet, thank him for healing their sick. Он видел, как многие из приходивших с больными детьми или взрослыми родственниками и моливших, чтобы старец возложил на них руки и прочитал над ними молитву, возвращались вскорости, а иные так и на другой же день, обратно и, падая со слезами пред старцем, благодарили его за исцеление их больных. Whether they had really been healed or were simply better in the natural course of the disease was a question which did not exist for Alyosha, for he fully believed in the spiritual power of his teacher and rejoiced in his fame, in his glory, as though it were his own triumph. Исцеление ли было в самом деле или только естественное улучшение в ходе болезни - для Алеши в этом вопроса не существовало, ибо он вполне уже верил в духовную силу своего учителя, и слава его была как бы собственным его торжеством. His heart throbbed, and he beamed, as it were, all over when the elder came out to the gates of the hermitage into the waiting crowd of pilgrims of the humbler class who had flocked from all parts of Russia on purpose to see the elder and obtain his blessing. Особенно же дрожало у него сердце, и весь как бы сиял он, когда старец выходил к толпе ожидавших его выхода у врат скита богомольцев из простого народа, нарочно, чтобы видеть старца и благословиться у него, стекавшегося со всей России. They fell down before him, wept, kissed his feet, kissed the earth on which he stood, and wailed, while the women held up their children to him and brought him the sick "possessed with devils." Они повергались пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю, на которой он стоит, вопили, бабы протягивали к нему детей своих, подводили больных кликуш. The elder spoke to them, read a brief prayer over them, blessed them, and dismissed them. Старец говорил с ними, читал над ними краткую молитву, благословлял и отпускал их. Of late he had become so weak through attacks of illness that he was sometimes unable to leave his cell, and the pilgrims waited for him to come out for several days. В последнее время от припадков болезни он становился иногда так слаб, что едва бывал в силах выйти из кельи, и богомольцы ждали иногда в монастыре его выхода по нескольку дней. Alyosha did not wonder why they loved him so, why they fell down before him and wept with emotion merely at seeing his face. Для Алеши не составляло никакого вопроса, за что они его так любят, за что они повергаются пред ним и плачут от умиления, завидев лишь лицо его. Oh! he understood that for the humble soul of the Russian peasant, worn out by grief and toil, and still more by the everlasting injustice and everlasting sin, his own and the world's, it was the greatest need and comfort to find someone or something holy to fall down before and worship. О, он отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное, всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом, как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: "Among us there is sin, injustice, and temptation, but yet, somewhere on earth there is someone holy and exalted. He has the truth; he knows the truth; so it is not dead upon the earth; so it will come one day to us, too, and rule over all the earth according to the promise." "Если у нас грех, неправда и искушение, то все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот зато знает правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей земле, как обещано". Alyosha knew that this was just how the people felt and even reasoned. He understood it, but that the elder Zossima was this saint and custodian of God's truth- of that he had no more doubt than the weeping peasants and the sick women who held out their children to the elder. Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель Божьей правды в глазах народа, - в этом он не сомневался нисколько и сам вместе с этими плачущими мужиками и больными их бабами, протягивающими старцу детей своих. The conviction that after his death the elder would bring extraordinary glory to the monastery was even stronger in Alyosha than in anyone there, and, of late, a kind of deep flame of inner ecstasy burnt more and more strongly in his heart. Убеждение же в том, что старец, почивши, доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши, может быть, даже сильнее, чем у кого бы то ни было в монастыре. И вообще все это последнее время какой-то глубокий, пламенный внутренний восторг все сильнее и сильнее разгорался в его сердце. He was not at all troubled at this elder's standing as a solitary example before him. Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: "No matter. He is holy. He carries in his heart the secret of renewal for all: that power which will, at last, establish truth on the earth, and all men will be holy and love one another, and there will be no more rich nor poor, no exalted nor humbled, but all will be as the children of God, and the true Kingdom of Christ will come." "Все равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети Божии и наступит настоящее царство Христово". That was the dream in Alyosha's heart. Вот о чем грезилось сердцу Алеши. The arrival of his two brothers, whom he had not known till then, seemed to make a great impression on Alyosha. Кажется, что на Алешу произвел сильнейшее впечатление приезд его обоих братьев, которых он до того совершенно не знал. He more quickly made friends with his half-brother Dmitri (though he arrived later) than with his own brother Ivan. С братом Дмитрием Федоровичем он сошелся скорее и ближе, хотя тот приехал позже, чем с другим (единоутробным) братом своим, Иваном Федоровичем. He was extremely interested in his brother Ivan, but when the latter had been two months in the town, though they had met fairly often, they were still not intimate. Alyosha was naturally silent, and he seemed to be expecting something, ashamed about something, while his brother Ivan, though Alyosha noticed at first that he looked long and curiously at him, seemed soon to have left off thinking of him. Он ужасно интересовался узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а они хоть и виделись довольно часто, но все еще никак не сходились: Алеша был и сам молчалив и как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и подметил вначале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре перестал даже и думать о нем. Alyosha noticed it with some embarrassment. Алеша заметил это с некоторым смущением. He ascribed his brother's indifference at first to the disparity of their age and education. Он приписал равнодушие брата разнице в их летах и в особенности в образовании. But he also wondered whether the absence of curiosity and sympathy in Ivan might be due to some other cause entirely unknown to him. Но думал Алеша и другое: столь малое любопытство и участие к нему, может быть, происходило у Ивана и от чего-нибудь совершенно Алеше неизвестного. He kept fancying that Ivan was absorbed in something- something inward and important- that he was striving towards some goal, perhaps very hard to attain, and that that was why he had no thought for him. Ему все казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и важным, что он стремится к какой-то цели, может быть очень трудной, так что ему не до него, и что вот это и есть та единственная причина, почему он смотрит на Алешу рассеянно. Alyosha wondered, too, whether there was not some contempt on the part of the learned atheist for him- a foolish novice. Задумывался Алеша и о том: не было ли тут какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому послушнику, от ученого атеиста. He knew for certain that his brother was an atheist. Он совершенно знал, что брат его атеист. He could not take offence at this contempt, if it existed; yet, with an uneasy embarrassment which he did not himself understand, he waited for his brother to come nearer to him. Презрением этим, если оно и было, он обидеться не мог, но все-таки с каким-то непонятным себе самому и тревожным смущением ждал, когда брат захочет подойти к нему ближе. Dmitri used to speak of Ivan with the deepest respect and with a peculiar earnestness. Брат Дмитрий Федорович отзывался о брате Иване с глубочайшим уважением, с каким-то особым проникновением говорил о нем. From him Alyosha learnt all the details of the important affair which had of late formed such a close and remarkable bond between the two elder brothers. От него же узнал Алеша все подробности того важного дела, которое связало в последнее время обоих старших братьев замечательною и тесною связью. Dmitri's enthusiastic references to Ivan were the more striking in Alyosha's eyes since Dmitri was, compared with Ivan, almost uneducated, and the two brothers were such a contrast in personality and character that it would be difficult to find two men more unlike. Восторженные отзывы Дмитрия о брате Иване были тем характернее в глазах Алеши, что брат Дмитрий был человек в сравнении с Иваном почти вовсе необразованный, и оба, поставленные вместе один с другим, составляли, казалось, такую яркую противоположность как личности и характеры, что, может быть, нельзя бы было и придумать двух человек несходнее между собой. It was at this time that the meeting, or, rather gathering of the members of this inharmonious family took place in the cell of the elder who had such an extraordinary influence on Alyosha. Вот в это-то время и состоялось свидание, или, лучше сказать, семейная сходка, всех членов этого нестройного семейства в келье старца, имевшая чрезвычайное влияние на Алешу. The pretext for this gathering was a false one. Предлог к этой сходке, по-настоящему, был фальшивый. It was at this time that the discord between Dmitri and his father seemed at its acutest stage and their relations had become insufferably strained. Тогда именно несогласия по наследству и по имущественным расчетам Дмитрия Федоровича с отцом его, Федором Павловичем, дошли, по-видимому, до невозможной точки. Отношения обострились и стали невыносимы. Fyodor Pavlovitch seems to have been the first to suggest, apparently in joke, that they should all meet in Father Zossima's cell, and that, without appealing to his direct intervention, they might more decently come to an understanding under the conciliating influence of the elder's presence. Федор Павлович, кажется, первый и, кажется, шутя подал мысль о том, чтобы сойтись всем в келье старца Зосимы и, хоть и не прибегая к прямому его посредничеству, все-таки как-нибудь сговориться приличнее, причем сан и лицо старца могли бы иметь нечто внушающее и примирительное. Dmitri, who had never seen the elder, naturally supposed that his father was trying to intimidate him, but, as he secretly blamed himself for his outbursts of temper with his father on several recent occasions, he accepted the challenge. Дмитрий Федорович, никогда у старца не бывавший и даже не видавший его, конечно, подумал, что старцем его хотят как бы испугать; но так как он и сам укорял себя втайне за многие особенно резкие выходки в споре с отцом за последнее время, то и принял вызов. It must be noted that he was not, like Ivan, staying with his father, but living apart at the other end of the town. Кстати заметить, что жил он не в доме отца, как Иван Федорович, а отдельно, в другом конце города. It happened that Pyotr Alexandrovitch Miusov, who was staying in the district at the time, caught eagerly at the idea. Тут случилось, что проживавший в это время у нас Петр Александрович Миусов особенно ухватился за эту идею Федора Павловича. A Liberal of the forties and fifties, a freethinker and atheist, he may have been led on by boredom or the hope of frivolous diversion. Либерал сороковых и пятидесятых годов, вольнодумец и атеист, он, от скуки, может быть, а может быть, для легкомысленной потехи, принял в этом деле чрезвычайное участие. He was suddenly seized with the desire to see the monastery and the holy man. Ему вдруг захотелось посмотреть на монастырь и на "святого". As his lawsuit with the monastery still dragged on, he made it the pretext for seeing the Superior, in order to attempt to settle it amicably. Так как все еще продолжались его давние споры с монастырем и все еще тянулась тяжба о поземельной границе их владений, о каких-то правах рубки в лесу и рыбной ловли в речке и проч., то он и поспешил этим воспользоваться под предлогом того, что сам желал бы сговориться с отцом игуменом: нельзя ли как-нибудь покончить их споры полюбовно? A visitor coming with such laudable intentions might be received with more attention and consideration than if he came from simple curiosity. Посетителя с такими благими намерениями, конечно, могли принять в монастыре внимательнее и предупредительнее, чем просто любопытствующего. Influences from within the monastery were brought to bear on the elder, who of late had scarcely left his cell, and had been forced by illness to deny even his ordinary visitors. Вследствие всех сих соображений и могло устроиться некоторое внутреннее влияние в монастыре на больного старца, в последнее время почти совсем уже не покидавшего келью и отказывавшего по болезни даже обыкновенным посетителям. In the end he consented to see them, and the day was fixed. Кончилось тем, что старец дал согласие и день был назначен. "Who has made me a judge over them?" was all he said, smilingly, to Alyosha. "Кто меня поставил делить между ними?" - заявил он только с улыбкой Алеше. Alyosha was much perturbed when he heard of the proposed visit. Узнав о свидании, Алеша очень смутился. Of all the wrangling, quarrelsome party, Dmitri was the only one who could regard the interview seriously. All the others would come from frivolous motives, perhaps insulting to the elder. Alyosha was well aware of that. Если кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд, то, без сомнения, один только брат Дмитрий; остальные же все придут из целей легкомысленных и для старца, может быть, оскорбительных - вот что понимал Алеша. Ivan and Miusov would come from curiosity, perhaps of the coarsest kind, while his father might be contemplating some piece of buffoonery. Брат Иван и Миусов приедут из любопытства, может быть самого грубого, а отец его, может быть, для какой-нибудь шутовской и актерской сцены. Though he said nothing, Alyosha thoroughly understood his father. О, Алеша хоть и молчал, но довольно и глубоко знал уже своего отца. The boy, I repeat, was far from being so simple as everyone thought him. Повторяю, этот мальчик был вовсе не столь простодушным, каким все считали его. He awaited the day with a heavy heart. С тяжелым чувством дожидался он назначенного дня. No doubt he was always pondering in his mind how the family discord could be ended. Без сомнения, он очень заботился про себя, в сердце своем, о том, чтобы как-нибудь все эти семейные несогласия кончились. But his chief anxiety concerned the elder. He trembled for him, for his glory, and dreaded any affront to him, especially the refined, courteous irony of Miusov and the supercilious half-utterances of the highly educated Ivan. Тем не менее самая главная забота его была о старце: он трепетал за него, за славу его, боялся оскорблений ему, особенно тонких, вежливых насмешек Миусова и недомолвок свысока ученого Ивана, так это все представлялось ему. He even wanted to venture on warning the elder, telling him something about them, but, on second thoughts, said nothing. Он даже хотел рискнуть предупредить старца, сказать ему что-нибудь об этих могущих прибыть лицах, но подумал и промолчал. He only sent word the day before, through a friend, to his brother Dmitri, that he loved him and expected him to keep his promise. Передал только накануне назначенного дня чрез одного знакомого брату Дмитрию, что очень любит его и ждет от него исполнения обещанного. Dmitri wondered, for he could not remember what he had promised, but he answered by letter that he would do his utmost not to let himself be provoked "by vileness," but that, although he had a deep respect for the elder and for his brother Ivan, he was convinced that the meeting was either a trap for him or an unworthy farce. Дмитрий задумался, потому что ничего не мог припомнить, что бы такое ему обещал, ответил только письмом, что изо всех сил себя сдержит "пред низостью", и хотя глубоко уважает старца и брата Ивана, но убежден, что тут или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедия. "Nevertheless I would rather bite out my tongue than be lacking in respect to the sainted man whom you reverence so highly," he wrote in conclusion. "Тем не менее скорее проглочу свой язык, чем манкирую уважением к святому мужу, тобою столь уважаемому", - закончил Дмитрий свое письмецо. Alyosha was not greatly cheered by the letter. Алешу оно не весьма ободрило. Book II. Книга вторая An Unfortunate Gathering Неуместное собрание Chapter 1. I They Arrive at the Monastery Приехали в монастырь IT was a warm, bright day the end of August. Выдался прекрасный, теплый и ясный день. Был конец августа. The interview with the elder had been fixed for half-past eleven, immediately after late mass. Свидание со старцем условлено было сейчас после поздней обедни, примерно к половине двенадцатого. Our visitors did not take part in the service, but arrived just as it was over. Наши посетители монастыря к обедне, однако, не пожаловали, а приехали ровно к шапочному разбору. First an elegant open carriage, drawn by two valuable horses, drove up with Miusov and a distant relative of his, a young man of twenty, called Pyotr Fomitch Kalganov. Приехали они в двух экипажах; в первом экипаже, в щегольской коляске, запряженной парой дорогих лошадей, прибыл Петр Александрович Миусов со своим дальним родственником, очень молодым человеком, лет двадцати, Петром Фомичом Калгановым. This young man was preparing to enter the university. Miusov with whom he was staying for the time, was trying to persuade him to go abroad to the university of Zurich or Jena. Этот молодой человек готовился поступить в университет; Миусов же, у которого он почему-то пока жил, соблазнял его с собою за границу, в Цюрих или в Иену, чтобы там поступить в университет и окончить курс. The young man was still undecided. Молодой человек еще не решился. He was thoughtful and absent-minded. Он был задумчив и как бы рассеян. He was nice-looking, strongly built, and rather tall. Лицо его было приятное, сложение крепкое, рост довольно высокий. There was a strange fixity in his gaze at times. Like all very absent-minded people he would sometimes stare at a person without seeing him. Во взгляде его случалась странная неподвижность: подобно всем очень рассеянным людям, он глядел на вас иногда в упор и подолгу, а между тем совсем вас не видел. He was silent and rather awkward, but sometimes, when he was alone with anyone, he became talkative and effusive, and would laugh at anything or nothing. Был он молчалив и несколько неловок, но бывало, - впрочем не иначе как с кем-нибудь один на один, что он вдруг станет ужасно разговорчив, порывист, смешлив, смеясь бог знает иногда чему. But his animation vanished as quickly as it appeared. Но одушевление его столь же быстро и вдруг погасало, как быстро и вдруг нарождалось. He was always well and even elaborately dressed; he had already some independent fortune and expectations of much more. Был он одет всегда хорошо и даже изысканно: он уже имел некоторое независимое состояние и ожидал еще гораздо большего. He was a friend of Alyosha's. С Алешей был приятелем. In an ancient, jolting, but roomy, hired carriage, with a pair of old pinkish-grey horses, a long way behind Miusov's carriage, came Fyodor Pavlovitch, with his son Ivan. В весьма ветхой, дребезжащей, но поместительной извозчичьей коляске, на паре старых сиво-розовых лошадей, сильно отстававших от коляски Миусова, подъехали и Федор Павлович с сынком своим Иваном Федоровичем. Dmitri was late, though he had been informed of the time the evening before. Дмитрию Федоровичу еще накануне сообщен был и час и срок, но он запоздал. The visitors left their carriage at the hotel, outside the precincts, and went to the gates of the monastery on foot. Посетители оставили экипажи у ограды, в гостинице, и вошли в монастырские ворота пешком. Except Fyodor Pavlovitch, more of the party had ever seen the monastery, and Miusov had probably not even been to church for thirty years. Кроме Федора Павловича, остальные трое, кажется, никогда не видали никакого монастыря, а Миусов так лет тридцать, может быть, и в церкви не был. He looked about him with curiosity, together with assumed ease. Он озирался с некоторым любопытством, не лишенным некоторой напущенной на себя развязности. But, except the church and the domestic buildings, though these too were ordinary enough, he found nothing of interest in the interior of the monastery. Но для наблюдательного его ума, кроме церковных и хозяйственных построек, весьма, впрочем, обыкновенных, во внутренности монастыря ничего не представлялось. The last of the worshippers were coming out of the church bareheaded and crossing themselves. Проходил последний народ из церкви, снимая шапки и крестясь. Among the humbler people were a few of higher rank- two or three ladies and a very old general. They were all staying at the hotel. Между простонародьем встречались и приезжие более высшего общества, две-три дамы, один очень старый генерал; все они стояли в гостинице. Our visitors were at once surrounded by beggars, but none of them gave them anything, except young Kalganov, who took a ten-copeck piece out of his purse, and, nervous and embarrassed- God knows why! - hurriedly gave it to an old woman, saying: Нищие обступили наших посетителей тотчас же, но им никто ничего не дал. Только Петруша Калганов вынул из портмоне гривенник и, заторопившись и сконфузившись бог знает отчего, поскорее сунул одной бабе, быстро проговорив: "Divide it equally." "Разделить поровну". None of his companions made any remark upon it, so that he had no reason to be embarrassed; but, perceiving this, he was even more overcome. Никто ему на это ничего из его сопутников не заметил, так что нечего было ему конфузиться; но, заметив это, он еще больше сконфузился. It was strange that their arrival did not seem expected, and that they were not received with special honour, though one of them had recently made a donation of a thousand roubles, while another was a very wealthy and highly cultured landowner, upon whom all in the monastery were in a sense dependent, as a decision of the lawsuit might at any moment put their fishing rights in his hands. Было, однако, странно; их по-настоящему должны бы были ждать и, может быть, с некоторым даже почетом: один недавно еще тысячу рублей пожертвовал, а другой был богатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком, от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в реке, вследствие оборота, какой мог принять процесс. Yet no official personage met them. И вот, однако ж, никто из официальных лиц их не встречает. Miusov looked absent-mindedly at the tombstones round the church, and was on the point of saying that the dead buried here must have paid a pretty penny for the right of lying in this "holy place," but refrained. His liberal irony was rapidly changing almost into anger. Миусов рассеянно смотрел на могильные камни около церкви и хотел было заметить, что могилки эти, должно быть, обошлись дорогонько хоронившим за право хоронить в таком "святом" месте, но промолчал: простая либеральная ирония перерождалась в нем почти что уж в гнев. "Who the devil is there to ask in this imbecile place? We must find out, for time is passing," he observed suddenly, as though speaking to himself. - Черт, у кого здесь, однако, спросить, в этой бестолковщине... Это нужно бы решить, потому что время уходит, - промолвил он вдруг, как бы говоря про себя. All at once there came up a bald-headed, elderly man with ingratiating little eyes, wearing a full, summer overcoat. Вдруг подошел к ним один пожилой лысоватый господин в широком летнем пальто и с сладкими глазками. Lifting his hat, he introduced himself with a honeyed lisp as Maximov, a landowner of Tula. Приподняв шляпу, медово присюсюкивая, отрекомендовался он всем вообще тульским помещиком Максимовым. He at once entered into our visitors' difficulty. Он мигом вошел в заботу наших путников. "Father Zossima lives in the hermitage, apart, four hundred paces from the monastery, the other side of the copse." - Старец Зосима живет в скиту, в скиту наглухо, шагов четыреста от монастыря, через лесок, через лесок... "I know it's the other side of the copse," observed Fyodor Pavlovitch, "but we don't remember the way. It is a long time since we've been here." - Это и я знаю-с, что через лесок, - ответил ему Федор Павлович, - да дорогу-то мы не совсем помним, давно не бывали. "This way, by this gate, and straight across the copse... the copse. - А вот в эти врата, и прямо леском... леском. Come with me, won't you? Пойдемте. I'll show you. I have to go.... I am going myself. This way, this way." Не угодно ли... мне самому... я сам... Вот сюда, сюда... They came out of the gate and turned towards the copse. Они вышли из врат и направились лесом. Maximov, a man of sixty, ran rather than walked, turning sideways to stare at them all, with an incredible degree of nervous curiosity. Помещик Максимов, человек лет шестидесяти, не то что шел, а, лучше сказать, почти бежал сбоку, рассматривая их всех с судорожным, невозможным почти любопытством. His eyes looked starting out of his head. В глазах его было что-то лупоглазое. "You see, we have come to the elder upon business of our own," observed Miusov severely. "That personage has granted us an audience, so to speak, and so, though we thank you for showing us the way, we cannot ask you to accompany us." - Видите ли, мы к этому старцу по своему делу, -заметил строго Миусов, - мы, так сказать, получили аудиенцию "у сего лица", а потому хоть и благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе. "I've been there. I've been already; un chevalier parfait," and Maximov snapped his fingers in the air. -Я был, был, я уже был... Un chevalier parfait![3 -Рыцарь - и притом совершенный! (фр.)] - и помещик пустил на воздух щелчок пальцем. "Who is a chevalier?" asked Miusov. - Кто это chevalier?[4 - Рыцарь? (фр.)] - спросил Миусов. "The elder, the splendid elder, the elder! The honour and glory of the monastery, Zossima. -Старец, великолепный старец, старец... Честь и слава монастырю. Зосима. Such an elder!" Это такой старец... But his incoherent talk was cut short by a very pale, wan-looking monk of medium height wearing a monk's cap, who overtook them. Но беспорядочную речь его перебил догнавший путников монашек, в клобуке, невысокого росту, очень бледный и испитой. Fyodor Pavlovitch and Miusov stopped. Федор Павлович и Миусов остановились. The monk, with an extremely courteous, profound bow, announced: Монах с чрезвычайно вежливым, почти поясным поклоном произнес: "The Father Superior invites all of you gentlemen to dine with him after your visit to the hermitage. - Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у него откушать. At one o'clock, not later. У него в час, не позже. And you also," he added, addressing Maximov. И вас также, - обратился он к Максимову. "That I certainly will, without fail," cried Fyodor Pavlovitch, hugely delighted at the invitation. - Это я непременно исполню! - вскричал Федор Павлович, ужасно обрадовавшись приглашению, -непременно. "And, believe me, we've all given our word to behave properly here.... And you, Pyotr Alexandrovitch, will you go, too?" И знаете, мы все дали слово вести себя здесь порядочно... А вы, Петр Александрович, пожалуете? "Yes, of course. - Да еще же бы нет? What have I come for but to study all the customs here? Да я зачем же сюда и приехал, как не видеть все их здешние обычаи. The only obstacle to me is your company...." Я одним только затрудняюсь, именно тем, что я теперь с вами, Федор Павлович... "Yes, Dmitri Fyodorovitch is non-existent as yet." - Да, Дмитрия Федоровича еще не существует. "It would be a capital thing if he didn't turn up. Do you suppose I like all this business, and in your company, too? - Да и отлично бы было, если б он манкировал, мне приятно, что ли, вся эта ваша мазня, да еще с вами на придачу? So we will come to dinner. Thank the Father Superior," he said to the monk. Так к обеду будем, поблагодарите отца игумена, -обратился он к монашку. "No, it is my duty now to conduct you to the elder," answered the monk. - Нет, уж я вас обязан руководить к самому старцу, - ответил монах. "If so I'll go straight to the Father Superior- to the Father Superior," babbled Maximov. - А я, коль так, к отцу игумену, я тем временем прямо к отцу игумену, - защебетал помещик Максимов. "The Father Superior is engaged just now. But as you please- " the monk hesitated. - Отец игумен в настоящий час занят, но как вам будет угодно... - нерешительно произнес монах. "Impertinent old man!" Miusov observed aloud, while Maximov ran back to the monastery. - Преназойливый старичишка, - заметил вслух Миусов, когда помещик Максимов побежал обратно к монастырю. "He's like von Sohn," Fyodor Pavlovitch said suddenly. - На фон Зона похож, - проговорил вдруг Федор Павлович. "Is that all you can think of?... In what way is he like von Sohn? - Вы только это и знаете... С чего он похож на фон Зона? Have you ever seen von Sohn?" Вы сами-то видели фон Зона? "I've seen his portrait. - Его карточку видел. It's not the features, but something indefinable. Хоть не чертами лица, так чем-то неизъяснимым. He's a second von Sohn. Чистейший второй экземпляр фон Зона. I can always tell from the physiognomy." Я это всегда по одной только физиономии узнаю. "Ah, I dare say you are a connoisseur in that. - А пожалуй; вы в этом знаток. But, look here, Fyodor Pavlovitch, you said just now that we had given our word to behave properly. Remember it. Только вот что, Федор Павлович, вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните. I advise you to control yourself. Говорю вам, удержитесь. But, if you begin to play the fool I don't intend to be associated with you here... You see what a man he is"- he turned to the monk- "I'm afraid to go among decent people with him." А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили... Видите, какой человек, - обратился он к монаху, - я вот с ним боюсь входить к порядочным людям. A fine smile, not without a certain slyness, came on to the pale, bloodless lips of the monk, but he made no reply, and was evidently silent from a sense of his own dignity. На бледных, бескровных губах монашка показалась тонкая, молчальная улыбочка, не без хитрости в своем роде, но он ничего не ответил, и слишком ясно было, что промолчал из чувства собственного достоинства. Miusov frowned more than ever. Миусов еще больше наморщился. "Oh, devil take them all! An outer show elaborated through centuries, and nothing but charlatanism and nonsense underneath," flashed through Miusov's mind. "О, черт их всех дери, веками лишь выработанная наружность, а в сущности шарлатанство и вздор!" - пронеслось у него в голове. "Here's the hermitage. We've arrived," cried Fyodor Pavlovitch. "The gates are shut." - Вот и скит, дошли! - крикнул Федор Павлович, -ограда и врата запертые. And he repeatedly made the sign of the cross to the saints painted above and on the sides of the gates. И он пустился класть большие кресты пред святыми, написанными над вратами и сбоку врат. "When you go to Rome you must do as the Romans do. Here in this hermitage there are twenty-five saints being saved. They look at one another, and eat cabbages. - В чужой монастырь со своим уставом не ходят, -заметил он. - Всех здесь в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и капусту едят. And not one woman goes in at this gate. That's what is remarkable. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. And that really is so. И это ведь действительно так. But I did hear that the elder receives ladies," he remarked suddenly to the monk. Только как же я слышал, что старец дам принимает? - обратился он вдруг к монашку. "Women of the people are here too now, lying in the portico there waiting. - Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галерейки, ждут. But for ladies of higher rank two rooms have been built adjoining the portico, but outside the precincts you can see the windows- and the elder goes out to them by an inner passage when he is well enough. They are always outside the precincts. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галерее, но вне ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним ходом, когда здоров, то есть все же за ограду. There is a Harkov lady, Madame Hohlakov, waiting there now with her sick daughter. Вот и теперь одна барыня, помещица харьковская, госпожа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною дочерью. Probably he has promised to come out to her, though of late he has been so weak that he has hardly shown himself even to the people." Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь расслабел, что и к народу едва появляется. "So then there are loopholes, after all, to creep out of the hermitage to the ladies. - Значит, все же лазеечка к барыням-то из скита проведена. Don't suppose, holy father, that I mean any harm. Не подумайте, отец святой, что я что-нибудь, я только так. But do you know that at Athos not only the visits of women are not allowed, but no creature of the female sex- no hens, nor turkey hens, nor cows." Знаете, на Афоне, это вы слышали ль, не только посещения женщин не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек... "Fyodor Pavlovitch, I warn you I shall go back and leave you here. They'll turn you out when I'm gone." - Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь одного, и вас без меня отсюда выведут за руки, это я вам предрекаю. "But I'm not interfering with you, Pyotr Alexandrovitch. - А чем я вам мешаю, Петр Александрович. Look," he cried suddenly, stepping within the precincts, "what a vale of roses they live in!" Посмотрите-ка, - вскричал он вдруг, шагнув за ограду скита, - посмотрите, в какой они долине роз проживают! Though there were no roses now, there were numbers of rare and beautiful autumn flowers growing wherever there was space for them, and evidently tended by a skilful hand; there were flower-beds round the church, and between the tombs; and the one-storied wooden house where the elder lived was also surrounded with flowers. Действительно, хоть роз теперь и не было, но было множество редких и прекрасных осенних цветов везде, где только можно было их насадить. Лелеяла их, видимо, опытная рука. Цветники устроены были в оградах церквей и между могил. Домик, в котором находилась келья старца, деревянный, одноэтажный, с галереей пред входом, был тоже обсажен цветами. "And was it like this in the time of the last elder, Varsonofy? - А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии? He didn't care for such elegance. They say he used to jump up and thrash even ladies with a stick," observed Fyodor Pavlovitch, as he went up the steps. Тот изящности-то, говорят, не любил, вскакивал и бил палкой даже дамский пол, - заметил Федор Павлович, подымаясь на крылечко. "The elder Varsonofy did sometimes seem rather strange, but a great deal that's told is foolishness. - Старец Варсонофий действительно казался иногда как бы юродивым, но много рассказывают и глупостей. He never thrashed anyone," answered the monk. "Now, gentlemen, if you will wait a minute I will announce you." Палкой же никогда и никого не бивал, - ответил монашек. - Теперь, господа, минутку повремените, я о вас повещу. "Fyodor Pavlovitch, for the last time, your compact, do you hear? - Федор Павлович, в последний раз условие, слышите. Behave properly or I will pay you out!" Miusov had time to mutter again. Ведите себя хорошо, не то я вам отплачу, - успел еще раз пробормотать Миусов. "I can't think why you are so agitated," Fyodor Pavlovitch observed sarcastically. "Are you uneasy about your sins? - Совсем неизвестно, с чего вы в таком великом волнении, - насмешливо заметил Федор Павлович, - али грешков боитесь? They say he can tell by one's eyes what one has come about. Ведь он, говорят, по глазам узнает, кто с чем приходит. And what a lot you think of their opinion! you, a Parisian, and so advanced. I'm surprised at you." Да и как высоко цените вы их мнение, вы, такой парижанин и передовой господин, удивили вы меня даже, вот что! But Miusov had no time to reply to this sarcasm. They were asked to come in. Но Миусов не успел ответить на этот сарказм, их попросили войти. He walked in, somewhat irritated. Вошел он несколько раздраженный... "Now, I know myself, I am annoyed, I shall lose my temper and begin to quarrel- and lower myself and my ideas," he reflected. "Ну, теперь заране себя знаю, раздражен, заспорю... начну горячиться - и себя и идею унижу", - мелькнуло у него в голове. Chapter 2. II The Old Buffoon Старый шут THEY entered the room almost at the same moment that the elder came in from his bedroom. Они вступили в комнату почти одновременно со старцем, который при появлении их тотчас показался из своей спаленки. There were already in the cell, awaiting the elder, two monks of the hermitage, one the Father Librarian, and the other Father Paissy, a very learned man, so they said, in delicate health, though not old. В келье еще раньше их дожидались выхода старца два скитские иеромонаха, один - отец библиотекарь, а другой - отец Паисий, человек больной, хотя и не старый, но очень, как говорили про него, ученый. There was also a tall young man, who looked about two and twenty, standing in the corner throughout the interview. He had a broad, fresh face, and clever, observant, narrow brown eyes, and was wearing ordinary dress. He was a divinity student, living under the protection of the monastery. Кроме того, ожидал, стоя в уголку (и все время потом оставался стоя), молодой паренек, лет двадцати двух на вид, в статском сюртуке, семинарист и будущий богослов, покровительствуемый почему-то монастырем и братиею. Он был довольно высокого роста, со свежим лицом, с широкими скулами, с умными и внимательными узенькими карими глазами. His expression was one of unquestioning, but self-respecting, reverence. В лице выражалась совершенная почтительность, но приличная, без видимого заискивания. Being in a subordinate and dependent position, and so not on an equality with the guests, he did not greet them with a bow. Вошедших гостей он даже и не приветствовал поклоном, как лицо им не равное, а, напротив, подведомственное и зависимое. Father Zossima was accompanied by a novice, and by Alyosha. Старец Зосима вышел в сопровождении послушника и Алеши. The two monks rose and greeted him with a very deep bow, touching the ground with their fingers; then kissed his hand. Иеромонахи поднялись и приветствовали его глубочайшим поклоном, пальцами касаясь земли, затем, благословившись, поцеловали руку его. Blessing them, the elder replied with as deep a reverence to them, and asked their blessing. Благословив их, старец ответил им каждому столь же глубоким поклоном, перстами касаясь земли, и у каждого из них попросил и для себя благословения. The whole ceremony was performed very seriously and with an appearance of feeling, not like an everyday rite. Вся церемония произошла весьма серьезно, вовсе не как вседневный обряд какой-нибудь, а почти с каким-то чувством. But Miusov fancied that it was all done with intentional impressiveness. Миусову, однако, показалось, что все делается с намеренным внушением. He stood in front of the other visitors. Он стоял впереди всех вошедших с ним товарищей. He ought- he had reflected upon it the evening before- from simple politeness, since it was the custom here, to have gone up to receive the elder's blessing, even if he did not kiss his hand. Следовало бы, - и он даже обдумывал это еще вчера вечером, - несмотря ни на какие идеи, единственно из простой вежливости (так как уж здесь такие обычаи), подойти и благословиться у старца, по крайней мере хоть благословиться, если уж не целовать руку. But when he saw all this bowing and kissing on the part of the monks he instantly changed his mind. With dignified gravity he made a rather deep, conventional bow, and moved away to a chair. Но, увидя теперь все эти поклоны и лобызания иеромонахов, он в одну секунду переменил решение: важно и серьезно отдал он довольно глубокий, по-светскому, поклон и отошел к стулу. Fyodor Pavlovitch did the same, mimicking Miusov like an ape. Точно так же поступил и Федор Павлович, на этот раз как обезьяна совершенно передразнив Миусова. Ivan bowed with great dignity and courtesy, but he too kept his hands at his sides, while Kalganov was so confused that he did not bow at all. Иван Федорович раскланялся очень важно и вежливо, но тоже держа руки по швам, а Калганов до того сконфузился, что и совсем не поклонился. The elder let fall the hand raised to bless them, and bowing to them again, asked them all to sit down. Старец опустил поднявшуюся было для благословения руку и, поклонившись им в другой раз, попросил всех садиться. The blood rushed to Alyosha's cheeks. He was ashamed. Кровь залила щеки Алеши; ему стало стыдно. His forebodings were coming true. Сбывались его дурные предчувствия. Father Zossima sat down on a very old-fashioned mahogany sofa, covered with leather, and made his visitors sit down in a row along the opposite wall on four mahogany chairs, covered with shabby black leather. Старец уселся на кожаный красного дерева диванчик, очень старинной постройки, а гостей, кроме обоих иеромонахов, поместил у противоположной стены, всех четверых рядышком, на четырех красного дерева обитых черною сильно протершеюся кожей стульях. The monks sat, one at the door and the other at the window. Иеромонахи уселись по сторонам, один у дверей, другой у окна. The divinity student, the novice, and Alyosha remained standing. Семинарист, Алеша и послушник оставались стоя. The cell was not very large and had a faded look. Вся келья была очень необширна и какого-то вялого вида. It contained nothing but the most necessary furniture, of coarse and poor quality. Вещи и мебель были грубые, бедные и самые лишь необходимые. There were two pots of flowers in the window, and a number of holy pictures in the corner. Before one huge ancient ikon of the virgin a lamp was burning. Два горшка цветов на окне, а в углу много икон -одна из них Богородицы, огромного размера и писанная, вероятно, еще задолго до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Near it were two other holy pictures in shining settings, and, next them, carved cherubim, china eggs, a Catholic cross of ivory, with a Mater Dolorosa embracing it, and several foreign engravings from the great Italian artists of past centuries. Около нее две другие иконы в сияющих ризах, затем около них деланные херувимчики, фарфоровые яички, католический крест из слоновой кости с обнимающею его Mater dolorosa[5 - скорбящей Богоматерью (лат.).] и несколько заграничных гравюр с великих итальянских художников прошлых столетий. Next to these costly and artistic engravings were several of the roughest Russian prints of saints and martyrs, such as are sold for a few farthings at all the fairs. Подле этих изящных и дорогих гравюрных изображений красовалось несколько листов самых простонароднейших русских литографий святых, мучеников, святителей и проч., продающихся за копейки на всех ярмарках. On the other walls were portraits of Russian bishops, past and present. Было несколько литографических портретов русских современных и прежних архиереев, но уже по другим стенам. Miusov took a cursory glance at all these "conventional" surroundings and bent an intent look upon the elder. Миусов бегло окинул всю эту "казенщину" и пристальным взглядом уперся в старца. He had a high opinion of his own insight a weakness excusable in him as he was fifty, an age at which a clever man of the world of established position can hardly help taking himself rather seriously. Он уважал свой взгляд, имел эту слабость, во всяком случае в нем простительную, приняв в соображение, что было ему уже пятьдесят лет -возраст, в который умный светский и обеспеченный человек всегда становится к себе почтительнее, иногда даже поневоле. At the first moment he did not like Zossima. С первого мгновения старец ему не понравился. There was, indeed, something in the elder's face which many people besides Miusov might not have liked. В самом деле, было что-то в лице старца, что многим бы, и кроме Миусова, не понравилось. He was a short, bent, little man, with very weak legs, and though he was only sixty-five, he looked at least ten years older. Это был невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только шестидесяти пяти лет, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней мере лет на десять. His face was very thin and covered with a network of fine wrinkles, particularly numerous about his eyes, which were small, light-coloured, quick, and shining like two bright points. Все лицо его, впрочем очень сухенькое, было усеяно мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, вроде как бы две блестящие точки. He had a sprinkling of grey hair about his temples. His pointed beard was small and scanty, and his lips, which smiled frequently, were as thin as two threads. Седенькие волосики сохранились лишь на висках, бородка была крошечная и реденькая, клином, а губы, часто усмехавшиеся, - тоненькие, как две бечевочки. His nose was not long, but sharp, like a bird's beak. Нос не то чтобы длинный, а востренький, точно у птички. "To all appearances a malicious soul, full of petty pride," thought Miusov. "По всем признакам злобная и мелко-надменная душонка", - пролетело в голове Миусова. He felt altogether dissatisfied with his position. Вообще он был очень недоволен собой. A cheap little clock on the wall struck twelve hurriedly, and served to begin the conversation. Пробившие часы помогли начать разговор. Ударило скорым боем на дешевых маленьких стенных часах с гирями ровно двенадцать. "Precisely to our time," cried Fyodor Pavlovitch, "but no sign of my son, Dmitri. - Ровнешенько настоящий час, - вскричал Федор Павлович, - а сына моего Дмитрия Федоровича все еще нет. I apologise for him, sacred elder!" (Alyosha shuddered all over at "sacred elder".) "I am always punctual myself, minute for minute, remembering that punctuality is the courtesy of kings.... Извиняюсь за него, священный старец! (Алеша весь так и вздрогнул от "священного старца".) Сам же я всегда аккуратен, минута в минуту, помня, что точность есть вежливость королей... "But you are not a king, anyway," Miusov muttered, losing his self-restraint at once. - Но ведь вы по крайней мере не король, -пробормотал, сразу не удержавшись, Миусов. "Yes; that's true. I'm not a king, and, would you believe it, Pyotr Alexandrovitch, I was aware of that myself. But, there! - Да, это так, не король. И представьте, Петр Александрович, ведь это я и сам знал, ей-богу! I always say the wrong thing. И вот всегда-то я так некстати скажу! Your reverence," he cried, with sudden pathos, "you behold before you a buffoon in earnest! Ваше преподобие! - воскликнул он с каким-то мгновенным пафосом. - Вы видите пред собою шута, шута воистину! I introduce myself as such. Так и рекомендуюсь. It's an old habit, alas! Старая привычка, увы! And if I sometimes talk nonsense out of place it's with an object, with the object of amusing people and making myself agreeable. А что некстати иногда вру, так это даже с намерением, с намерением рассмешить и приятным быть. One must be agreeable, mustn't one? Надобно же быть приятным, не правда ли? I was seven years ago in a little town where I had business, and I made friends with some merchants there. Приезжаю лет семь назад в один городишко, были там делишки, а я кой с какими купчишками завязал было компаньишку. We went to the captain of police because we had to see him about something, and to ask him to dine with us. Идем к исправнику, потому что его надо было кой о чем попросить и откушать к нам позвать. He was a tall, fat, fair, sulky man, the most dangerous type in such cases. It's their liver. Выходит исправник, высокий, толстый, белокурый и угрюмый человек, - самые опасные в таких случаях субъекты: печень у них, печень. I went straight up to him, and with the ease of a man of the world, you know, Я к нему прямо, и знаете, с развязностию светского человека: 'Mr. Ispravnik,' said I, 'be our Napravnik.' "Г осподин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!" - 'What do you mean by Napravnik?' said he. "Каким это, говорит, Направником?" I saw, at the first half-second, that it had missed fire. He stood there so glum. Я уж вижу с первой полсекунды, что дело не выгорело, стоит серьезный, уперся: 'I wanted to make a joke,' said I, 'for the general diversion, as Mr. Napravnik is our well-known Russian orchestra conductor and what we need for the harmony of our undertaking is someone of that sort.' And I explained my comparison very reasonably, didn't I? "Я, говорю, пошутить желал, для общей веселости, так как господин Направник известный наш русский капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего предприятия вроде как бы тоже капельмейстера..." И резонно ведь разъяснил и сравнил, не правда ли? 'Excuse me,' said he, 'I am an Ispravnik, and I do not allow puns to be made on my calling.' "Извините, говорит, я исправник и каламбуров из звания моего строить не позволю". He turned and walked away. Повернулся и уходит. I followed him, shouting, Я за ним, кричу: ' Yes, yes, you are an Ispravnik, not a Napravnik.' "Да, да, вы исправник, а не Направник!" - 'No,' he said, 'since you called me a Napravnik I am one.' "Нет, говорит, уж коль сказано, так, значит, я Направник". And would you believe it, it ruined our business! И представьте, ведь дело-то наше расстроилось! And I'm always like that, always like that. И все-то я так, всегда-то я так. Always injuring myself with my politeness. Непременно-то я своею же любезностью себе наврежу! Once, many years ago, I said to an influential person: Раз, много лет уже тому назад, говорю одному влиятельному даже лицу: 'Your wife is a ticklish lady,' in an honourable sense, of the moral qualities, so to speak. But he asked me, "Ваша супруга щекотливая женщина-с", - в смысле то есть чести, так сказать нравственных качеств, а он мне вдруг на то: 'Why, have you tickled her?' "А вы ее щекотали?" I thought I'd be polite, so I couldn't help saying, Не удержался, вдруг, дай, думаю, полюбезничаю: 'Yes,' and he gave me a fine tickling on the spot. Only that happened long ago, so I'm not ashamed to tell the story. I'm always injuring myself like that." "Да, говорю, щекотал-с" - ну тут он меня и пощекотал... Только давно уж это произошло, так что уж не стыдно и рассказать; вечно-то я так себе наврежу! "You're doing it now," muttered Miusov, with disgust. - Вы это и теперь делаете, - с отвращением пробормотал Миусов. Father Zossima scrutinised them both in silence. Старец молча разглядывал того и другого. "Am I? - Будто! Would you believe it, I was aware of that, too, Pyotr Alexandrovitch, and let tell you, indeed, I foresaw I should as soon as I began to speak. And do you know I foresaw, too, that you'd be the first to remark on it. Представьте, ведь я и это знал, Петр Александрович, и даже, знаете, предчувствовал, что делаю, только что стал говорить, и даже, знаете, предчувствовал, что вы мне первый это и заметите. The minute I see my joke isn't coming off, your reverence, both my cheeks feel as though they were drawn down to the lower jaw and there is almost a spasm in them. That's been so since I was young, when I had to make jokes for my living in noblemen's families. В эти секунды, когда вижу, что шутка у меня не выходит, у меня, ваше преподобие, обе щеки к нижним деснам присыхать начинают, почти как бы судорога делается; это у меня еще с юности, как я был у дворян приживальщиком и приживанием хлеб добывал. I am an inveterate buffoon, and have been from birth up, your reverence, it's as though it were a craze in me. I dare say it's a devil within me. But only a little one. A more serious one would have chosen another lodging. But not your soul, Pyotr Alexandrovitch; you're not a lodging worth having either. Я шут коренной, с рождения, все равно, ваше преподобие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может, во мне заключается, небольшого, впрочем, калибра, поважнее-то другую бы квартиру выбрал, только не вашу, Петр Александрович, и вы ведь квартира неважная. But I do believe- I believe in God, though I have had doubts of late. But now I sit and await words of wisdom. Но зато я верую, в Бога верую. Я только в последнее время усумнился, но зато теперь сижу и жду великих словес. I'm like the philosopher, Diderot, your reverence. Я, ваше преподобие, как философ Дидерот. Did you ever hear, most Holy Father, how Diderot went to see the Metropolitan Platon, in the time of the Empress Catherine? Известно ли вам, святейший отец, как Дидерот-философ явился к митрополиту Платону при императрице Екатерине. He went in and said straight out, Входит и прямо сразу: ' There is no God.' "Нет Бога". To which the great bishop lifted up his finger and answered, На что великий святитель подымает перст и отвечает: 'The fool has said in his heart there is no God and he fell down at his feet on the spot. "Рече безумец в сердце своем несть Бог!" Тот как был, так и в ноги: ' I believe,' he cried, 'and will be christened.' "Верую, кричит, и крещенье принимаю". And so he was. Так его и окрестили тут же. Princess Dashkov was his godmother, and Potyomkin his godfather." Княгиня Дашкова была восприемницей, а Потемкин крестным отцом... "Fyodor Pavlovitch, this is unbearable! - Федор Павлович, это несносно! You know you're telling lies and that that stupid anecdote isn't true. Why are you playing the fool?" cried Miusov in a shaking voice. Ведь вы сами знаете, что вы врете и что этот глупый анекдот неправда, к чему вы ломаетесь? -дрожащим голосом проговорил, совершенно уже не сдерживая себя, Миусов. "I suspected all my life that it wasn't true," Fyodor Pavlovitch cried with conviction. "But I'll tell you the whole truth, gentlemen. Great elder! Forgive me, the last thing about Diderot's christening I made up just now. I never thought of it before. - Всю жизнь предчувствовал, что неправда! - с увлечением воскликнул Федор Павлович. - Я вам, господа, зато всю правду скажу: старец великий! простите, я последнее, о крещении-то Дидерота, сам сейчас присочинил, вот сию только минуточку, вот как рассказывал, а прежде никогда и в голову не приходило. I made it up to add piquancy. Для пикантности присочинил. I play the fool, Pyotr Alexandrovitch, to make myself agreeable. Для того и ломаюсь, Петр Александрович, чтобы милее быть. Though I really don't know myself, sometimes, what I do it for. А впрочем, и сам не знаю иногда для чего. And as for Diderot, I heard as far as 'the fool hath said in his heart' twenty times from the gentry about here when I was young. I heard your aunt, Pyotr Alexandrovitch, tell the story. А что до Дидерота, так я этого "рече безумца" раз двадцать от здешних же помещиков еще в молодых летах моих слышал, как у них проживал; от вашей тетеньки, Петр Александрович, Мавры Фоминишны тоже, между прочим, слышал. They all believe to this day that the infidel Diderot came to dispute about God with the Metropolitan Platon...." Все-то они до сих пор уверены, что безбожник Дидерот к митрополиту Платону спорить о Боге приходил... Miusov got up, forgetting himself in his impatience. Миусов встал, не только потеряв терпение, но даже как бы забывшись. He was furious, and conscious of being ridiculous. Он был в бешенстве и сознавал, что от этого сам смешон. What was taking place in the cell was really incredible. Действительно, в келье происходило нечто совсем невозможное. For forty or fifty years past, from the times of former elders, no visitors had entered that cell without feelings of the profoundest veneration. В этой самой келье, может быть уже сорок или пятьдесят лет, еще при прежних старцах, собирались посетители, всегда с глубочайшим благоговением, не иначе. Almost everyone admitted to the cell felt that a great favour was being shown him. Все почти допускаемые, входя в келью, понимали, что им оказывают тем великую милость. Many remained kneeling during the whole visit. Многие повергались на колени и не вставали с колен во все время посещения. Of those visitors, many had been men of high rank and learning, some even free thinkers, attracted by curiosity, but all without exception had shown the profoundest reverence and delicacy, for here there was no question of money, but only, on the one side love and kindness, and on the other penitence and eager desire to decide some spiritual problem or crisis. So that such buffoonery amazed and bewildered the spectators, or at least some of them. Многие из "высших" даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу, входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой -покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души или трудный момент в жизни собственного сердца. Так что вдруг такое шутовство, которое обнаружил Федор Павлович, непочтительное к месту, в котором он находился, произвело в свидетелях, по крайней мере в некоторых из них, недоумение и удивление. The monks, with unchanged countenances, waited, with earnest attention, to hear what the elder would say, but seemed on the point of standing up, like Miusov. Иеромонахи, впрочем нисколько не изменившие своих физиономий, с серьезным вниманием следили, что скажет старец, но, кажется, готовились уже встать, как Миусов. Alyosha stood, with hanging head, on the verge of tears. Алеша готов был заплакать и стоял, понурив голову. What seemed to him strangest of all was that his brother Ivan, on whom alone he had rested his hopes, and who alone had such influence on his father that he could have stopped him, sat now quite unmoved, with downcast eyes, apparently waiting with interest to see how it would end, as though he had nothing to do with it. Всего страннее казалось ему то, что брат его, Иван Федорович, единственно на которого он надеялся и который один имел такое влияние на отца, что мог бы его остановить, сидел теперь совсем неподвижно на своем стуле, опустив глаза и по-видимому с каким-то даже любознательным любопытством ожидал, чем это все кончится, точно сам он был совершенно тут посторонний человек. Alyosha did not dare to look at Rakitin, the divinity student, whom he knew almost intimately. He alone in the monastery knew Rakitin's thoughts. На Ракитина (семинариста), тоже Алеше очень знакомого и почти близкого, Алеша и взглянуть не мог: он знал его мысли (хотя знал их один Алеша во всем монастыре). "Forgive me," began Miusov, addressing Father Zossima, "for perhaps I seem to be taking part in this shameful foolery. -Простите меня... - начал Миусов, обращаясь к старцу, - что я, может быть, тоже кажусь вам участником в этой недостойной шутке. I made a mistake in believing that even a man like Fyodor Pavlovitch would understand what was due on a visit to so honoured a personage. I did not suppose I should have to apologise simply for having come with him...." Ошибка моя в том, что я поверил, что даже и такой, как Федор Павлович, при посещении столь почтенного лица захочет понять свои обязанности... Я не сообразил, что придется просить извинения именно за то, что с ним входишь... Pyotr Alexandrovitch could say no more, and was about to leave the room, overwhelmed with confusion. Петр Александрович не договорил и, совсем сконфузившись, хотел было уже выйти из комнаты. "Don't distress yourself, I beg." The elder got on to his feeble legs, and taking Pyotr Alexandrovitch by both hands, made him sit down again. "I beg you not to disturb yourself. - Не беспокойтесь, прошу вас, - привстал вдруг с своего места на свои хилые ноги старец и, взяв за обе руки Петра Александровича, усадил его опять в кресла. - Будьте спокойны, прошу вас. I particularly beg you to be my guest." And with a bow he went back and sat down again on his little sofa. Я особенно прошу вас быть моим гостем, - и с поклоном, повернувшись, сел опять на свой диванчик. "Great elder, speak! Do I annoy you by my vivacity?" Fyodor Pavlovitch cried suddenly, clutching the arms of his chair in both hands, as though ready to leap up from it if the answer were unfavourable. - Великий старец, изреките, оскорбляю я вас моею живостью или нет? - вскричал вдруг Федор Павлович, схватившись обеими руками за ручки кресел и как бы готовясь из них выпрыгнуть сообразно с ответом. "I earnestly beg you, too, not to disturb yourself, and not to be uneasy," the elder said impressively. "Do not trouble. Make yourself quite at home. - Убедительно и вас прошу не беспокоиться и не стесняться, - внушительно проговорил ему старец... - Не стесняйтесь, будьте совершенно как дома. And, above all, do not be so ashamed of yourself, for that is at the root of it all." А главное, не стыдитесь столь самого себя, ибо от сего лишь все и выходит. "Quite at home? - Совершенно как дома? To be my natural self? То есть в натуральном-то виде? Oh, that is much too much, but I accept it with grateful joy. О, этого много, слишком много, но - с умилением принимаю! Do you know, blessed father, you'd better not invite me to be my natural self. Don't risk it.... I will not go so far as that myself. Знаете, благословенный отец, вы меня на натуральный-то вид не вызывайте, не рискуйте... до натурального вида я и сам не дойду. I warn you for your own sake. Это я, чтобы вас охранить, предупреждаю. Well, the rest is still plunged in the mists of uncertainty, though there are people who'd be pleased to describe me for you. Ну-с, а прочее все еще подвержено мраку неизвестности, хотя бы некоторые и желали расписать меня. I mean that for you, Pyotr Alexandrovitch. But as for you, holy being, let me tell you, I am brimming over with ecstasy." He got up, and throwing up his hands, declaimed, "Blessed be the womb that bare thee, and the paps that gave thee suck- the paps especially. Это я по вашему адресу, Петр Александрович, говорю, а вам, святейшее существо, вот что вам: восторг изливаю! - Он привстал и, подняв вверх руки, произнес: - Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя питавшие, - сосцы особенно! When you said just now, Вы меня сейчас замечанием вашим: 'Don't be so ashamed of yourself, for that is at the root of it all,' you pierced right through me by that remark, and read me to the core. "Не стыдиться столь самого себя, потому что от сего лишь все и выходит", - вы меня замечанием этим как бы насквозь прочкнули и внутри прочли. Indeed, I always feel when I meet people that I am lower than all, and that they all take me for a buffoon. So I say, 'Let me really play the buffoon. I am not afraid of your opinion, for you are every one of you worse than I am.' Именно мне все так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, так вот "давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений, потому что все вы до единого подлее меня!" That is why I am a buffoon. It is from shame, great elder, from shame; it's simply over-sensitiveness that makes me rowdy. Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда. От мнительности одной и буяню. If I had only been sure that everyone would accept me as the kindest and wisest of men, oh, Lord, what a good man I should have been then! Ведь если б я только был уверен, когда вхожу, что все меня за милейшего и умнейшего человека сейчас же примут, - Господи! какой бы я тогда был добрый человек! Teacher!" he fell suddenly on his knees, "what must I do to gain eternal life?" It was difficult even now to decide whether he was joking or really moved. Учитель! - повергся он вдруг на колени, - что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? -Трудно было и теперь решить: шутит он или в самом деле в таком умилении? Father Zossima, lifting his eyes, looked at him, and said with a smile: Старец поднял на него глаза и с улыбкой произнес: "You have known for a long time what you must do. You have sense enough: don't give way to drunkenness and incontinence of speech; don't give way to sensual lust; and, above all, to the love of money. And close your taverns. If you can't close all, at least two or three. - Сами давно знаете, что надо делать, ума в вас довольно: не предавайтесь пьянству и словесному невоздержанию, не предавайтесь сладострастию, а особенно обожанию денег, да закройте ваши питейные дома, если не можете всех, то хоть два или три. And, above all- don't lie." А главное, самое главное - не лгите. "You mean about Diderot?" -То есть это про Дидерота, что ли? "No, not about Diderot. - Нет, не то что про Дидерота. Above all, don't lie to yourself. Главное, самому себе не лгите. The man who lies to himself and listens to his own lie comes to such a pass that he cannot distinguish the truth within him, or around him, and so loses all respect for himself and for others. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. And having no respect he ceases to love, and in order to occupy and distract himself without love he gives way to passions and coarse pleasures, and sinks to bestiality in his vices, all from continual lying to other men and to himself. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а все от беспрерывной лжи и людям и себе самому. The man who lies to himself can be more easily offended than anyone. Лгущий себе самому прежде всех и обидеться может. You know it is sometimes very pleasant to take offence, isn't it? Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? A man may know that nobody has insulted him, but that he has invented the insult for himself, has lied and exaggerated to make it picturesque, has caught at a word and made a mountain out of a molehill- he knows that himself, yet he will be the first to take offence, and will revel in his resentment till he feels great pleasure in it, and so pass to genuine vindictiveness. But get up, sit down, I beg you. All this, too, is deceitful posturing...." И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, -знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной... Да встаньте же, сядьте, прошу вас очень, ведь все это тоже ложные жесты... "Blessed man! - Блаженный человек! Give me your hand to kiss." Fyodor Pavlovitch skipped up, and imprinted a rapid kiss on the elder's thin hand. "It is, it is pleasant to take offence. Дайте ручку поцеловать, - подскочил Федор Павлович и быстро чмокнул старца в худенькую его руку. - Именно, именно приятно обидеться. You said that so well, as I never heard it before. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал еще. Yes, I have been all my life taking offence, to please myself, taking offence on aesthetic grounds, for it is not so much pleasant as distinguished sometimes to be insulted- that you had forgotten, great elder, it is distinguished! Именно, именно я-то всю жизнь и обижался до приятности, для эстетики обижался, ибо не токмо приятно, но и красиво иной раз обиженным быть; - вот что вы забыли, великий старец: красиво! I shall make a note of that. Это я в книжку запишу! But I have been lying, lying positively my whole life long, every day and hour of it. А лгал я, лгал, решительно всю жизнь мою, на всяк день и час. Of a truth, I am a lie, and the father of lies. Воистину ложь есмь и отец лжи! Though I believe I am not the father of lies. I am getting mixed in my texts. Say, the son of lies, and that will be enough. Впрочем, кажется, не отец лжи, это я все в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того будет довольно. Only... my angel... may sometimes talk about Diderot! Только... ангел вы мой... про Дидерота иногда можно! Diderot will do no harm, though sometimes a word will do harm. Дидерот не повредит, а вот иное словцо повредит. Great elder, by the way, I was forgetting, though I had been meaning for the last two years to come here on purpose to ask and to find out something. Only do tell Pyotr Alexandrovitch not to interrupt me. Старец великий, кстати, вот было забыл, а ведь так и положил, еще с третьего года, здесь справиться, именно заехать сюда и настоятельно разузнать и спросить: не прикажите только Петру Александровичу прерывать. Here is my question: Is it true, great Father, that the story is told somewhere in the Lives of the Saints of a holy saint martyred for his faith who, when his head was cut off at last, stood up, picked up his head, and, 'courteously kissing it,' walked a long way, carrying it in his hands. Вот что спрошу: справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о каком-то святом чудотворце, которого мучили за веру, и когда отрубили ему под конец голову, то он встал, поднял свою голову и "любезно ее лобызаше", и долго шел, неся ее в руках, и "любезно ее лобызаше". Is that true or not, honoured Father?" Справедливо это или нет, отцы честные? "No, it is untrue," said the elder. - Нет, несправедливо, - сказал старец. "There is nothing of the kind in all the lives of the saints. - Ничего подобного во всех Четьих-Минеях не существует. What saint do you say the story is told of?" asked the Father Librarian. Про какого это святого, вы говорите, так написано? - спросил иеромонах, отец библиотекарь. "I do not know what saint. - Сам не знаю про какого. I do not know, and can't tell. Не знаю и не ведаю. I was deceived. I was told the story. Введен в обман, говорили. I had heard it, and do you know who told it? Слышал, и знаете кто рассказал? Pyotr Alexandrovitch Miusov here, was so angry just now about Diderot. He it was who told the story." А вот Петр Александрович Миусов, вот что за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то и рассказал. "I have never told it you, I never speak to you at all." - Никогда я вам этого не рассказывал, я с вами и не говорю никогда вовсе. "It is true you did not tell me, but you told it when I was present. It was three years ago. - Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было. I mentioned it because by that ridiculous story you shook my faith, Pyotr Alexandrovitch. Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. You knew nothing of it, but I went home with my faith shaken, and I have been getting more and more shaken ever since. Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор все более и более сотрясаюсь. Yes, Pyotr Alexandrovitch, you were the cause of a great fall. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! That was not a Diderot! Это уж не Дидерот-с! Fyodor Pavlovitch got excited and pathetic, though it was perfectly clear to everyone by now that he was playing a part again. Федор Павлович патетически разгорячился, хотя и совершенно ясно было уже всем, что он опять представляется. Yet Miusov was stung by his words. Но Миусов все-таки был больно уязвлен. "What nonsense, and it is all nonsense," he muttered. "I may really have told it, some time or other... but not to you. - Какой вздор, и все это вздор, - бормотал он. - Я действительно, может быть, говорил когда-то... только не вам. I was told it myself. Мне самому говорили. I heard it in Paris from a Frenchman. He told me it was read at our mass from the Lives of the Saints... he was a very learned man who had made a special study of Russian statistics and had lived a long time in Russia.... I have not read the Lives of the Saints myself, and I am not going to read them... all sorts of things are said at dinner- we were dining then." Я это в Париже слышал, от одного француза, что будто бы у нас в Четьи-Минеи это за обедней читают... Это очень ученый человек, который специально изучал статистику России... долго жил в России... Я сам Четьи-Минеи не читал... да и не стану читать... Мало ли что болтается за обедом?.. Мы тогда обедали... "Yes, you were dining then, and so I lost my faith!" said Fyodor Pavlovitch, mimicking him. - Да, вот вы тогда обедали, а я вот веру-то и потерял! - поддразнивал Федор Павлович. "What do I care for your faith?" Miusov was on the point of shouting, but he suddenly checked himself, and said with contempt, "You defile everything you touch." - Какое мне дело до вашей веры! - крикнул было Миусов, но вдруг сдержал себя, с презрением проговорив: - Вы буквально мараете все, к чему ни прикоснетесь. The elder suddenly rose from his seat. Старец вдруг поднялся с места: "Excuse me, gentlemen, for leaving you a few minutes," he said, addressing all his guests. "I have visitors awaiting me who arrived before you. - Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, - проговорил он, обращаясь ко всем посетителям, - но меня ждут еще раньше вашего прибывшие. But don't you tell lies all the same," he added, turning to Fyodor Pavlovitch with a good-humoured face. А вы все-таки не лгите, - прибавил он, обратившись к Федору Павловичу с веселым лицом. He went out of the cell. Alyosha and the novice flew to escort him down the steps. Он пошел из кельи, Алеша и послушник бросились, чтобы свести его с лестницы. Alyosha was breathless: he was glad to get away, but he was glad, too, that the elder was good-humoured and not offended. Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец не обижен и весел. Father Zossima was going towards the portico to bless the people waiting for him there. Старец направился к галерее, чтобы благословить ожидавших его. But Fyodor Pavlovitch persisted, in stopping him at the door of the cell. Но Федор Павлович все-таки остановил его в дверях кельи. "Blessed man!" he cried, with feeling. "Allow me to kiss your hand once more. - Блаженнейший человек! - вскричал он с чувством, - позвольте мне еще раз вашу ручку облобызать! Yes, with you I could still talk, I could still get on. Нет, с вами еще можно говорить, можно жить! Do you think I always lie and play the fool like this? Вы думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю? Believe me, I have been acting like this all the time on purpose to try you. Знайте же, что это я все время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся. I have been testing you all the time to see whether I could get on with you. Это я все время вас ощупывал, можно ли с вами жить? Is there room for my humility beside your pride? Моему-то смирению есть ли при вашей гордости место? I am ready to give you a testimonial that one can get on with you! Лист вам похвальный выдаю: можно с вами жить! But now, I'll be quiet; I will keep quiet all the time. А теперь молчу, на все время умолкаю. I'll sit in a chair and hold my tongue. Сяду в кресло и замолчу. Now it is for you to speak, Pyotr Alexandrovitch. You are the principal person left now- for ten minutes." Теперь вам, Петр Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались... на десять минут. Chapter 3. III Peasant Women Who Have Faith Верующие бабы NEAR the wooden portico below, built on to the outer wall of the precinct, there was a crowd of about twenty peasant women. Внизу у деревянной галерейки, приделанной к наружной стене ограды, толпились на этот раз всё женщины, баб около двадцати. They had been told that the elder was at last coming out, and they had gathered together in anticipation. Их уведомили, что старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании. Two ladies, Madame Hohlakov and her daughter, had also come out into the portico to wait for the elder, but in a separate part of it set aside for women of rank. Вышли на галерейку и помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных посетительниц помещении. Их было две: мать и дочь. Madame Hohlakov was a wealthy lady, still young and attractive, and always dressed with taste. She was rather pale, and had lively black eyes. Госпожа Хохлакова-мать, дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень миловидная собою особа, немного бледная, с очень оживленными и почти совсем черными глазами. She was not more than thirty-three, and had been five years a widow. Ей было не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как была вдовой. Her daughter, a girl of fourteen, was partially paralysed. Четырнадцатилетняя дочь ее страдала параличом ног. The poor child had not been able to walk for the last six months, and was wheeled about in a long reclining chair. Бедная девочка не могла ходить уже с полгода, и ее возили в длинном покойном кресле на колесах. She had a charming little face, rather thin from illness, but full of gaiety. Это было прелестное личико, немного худенькое от болезни, но веселое. There was a gleam of mischief in her big dark eyes with their long lashes. Что-то шаловливое светилось в ее темных больших глазах с длинными ресницами. Her mother had been intending to take her abroad ever since the spring, but they had been detained all the summer by business connected with their estate. Мать еще с весны собиралась ее везти за границу, но летом опоздали за устройством по имению. They had been staying a week in our town, where they had come more for purposes of business than devotion, but had visited Father Zossima once already, three days before. Они уже с неделю как жили в нашем городе, больше по делам, чем для богомолья, но уже раз, три дня тому назад, посещали старца. Though they knew that the elder scarcely saw anyone, they had now suddenly turned up again, and urgently entreated "the happiness of looking once again on the great healer." Теперь они приехали вдруг опять, хотя и знали, что старец почти уже не может вовсе никого принимать, и, настоятельно умоляя, просили еще раз "счастья узреть великого исцелителя". The mother was sitting on a chair by the side of her daughter's invalid carriage, and two paces from her stood an old monk, not one of our monastery, but a visitor from an obscure religious house in the far north. В ожидании выхода старца мамаша сидела на стуле, подле кресел дочери, а в двух шагах от нее стоял старик монах, не из здешнего монастыря, а захожий из одной дальней северной малоизвестной обители. He too sought the elder's blessing. Он тоже желал благословиться у старца. But Father Zossima, on entering the portico, went first straight to the peasants who were crowded at the foot of the three steps that led up into the portico. Но показавшийся на галерее старец прошел сначала прямо к народу. Толпа затеснилась к крылечку о трех ступеньках, соединявшему низенькую галерейку с полем. Father Zossima stood on the top step, put on his stole, and began blessing the women who thronged about him. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль и начал благословлять теснившихся к нему женщин. One crazy woman was led up to him. Притянули к нему одну кликушу за обе руки. As soon as she caught sight of the elder she began shrieking and writhing as though in the pains of childbirth. Та, едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась, как в родимце. Laying the stole on her forehead, he read a short prayer over her, and she was at once soothed and quieted. Наложив ей на голову эпитрахиль, старец прочел над нею краткую молитву, и она тотчас затихла и успокоилась. I do not know how it may be now, but in my childhood I often happened to see and hear these "possessed" women in the villages and monasteries. Не знаю, как теперь, но в детстве моем мне часто случалось в деревнях и по монастырям видеть и слышать этих кликуш. They used to be brought to mass; they would squeal and bark like a dog so that they were heard all over the church. But when the sacrament was carried in and they were led up to it, at once the "possession" ceased, and the sick women were always soothed for a time. Их приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь, но, когда выносили дары и их подводили к дарам, тотчас "беснование" прекращалось и больные на несколько времени всегда успокоивались. I was greatly impressed and amazed at this as a child; but then I heard from country neighbours and from my town teachers that the whole illness was simulated to avoid work, and that it could always be cured by suitable severity; various anecdotes were told to confirm this. Меня, ребенка, очень это поражало и удивляло. Но тогда же я услышал от иных помещиков и особенно от городских учителей моих, на мои расспросы, что это все притворство, чтобы не работать, и что это всегда можно искоренить надлежащею строгостью, причем приводились для подтверждения разные анекдоты. But later on I learnt with astonishment from medical specialists that there is no pretence about it, that it is a terrible illness to which women are subject, especially prevalent among us in Russia, and that it is due to the hard lot of the peasant women. It is a disease, I was told, arising from exhausting toil too soon after hard, abnormal and unassisted labour in childbirth, and from the hopeless misery, from beatings, and so on, which some women were not able to endure like others. Но впоследствии я с удивлением узнал от специалистов-медиков, что тут никакого нет притворства, что это страшная женская болезнь, и кажется, по преимуществу у нас на Руси, свидетельствующая о тяжелой судьбе нашей сельской женщины, болезнь, происходящая от изнурительных работ слишком вскоре после тяжелых, неправильных, безо всякой медицинской помощи родов; кроме того, от безвыходного горя, от побоев и проч., чего иные женские натуры выносить по общему примеру все-таки не могут. The strange and instant healing of the frantic and struggling woman as soon as she was led up to the holy sacrament, which had been explained to me as due to malingering and the trickery of the "clericals," arose probably in the most natural manner. Both the women who supported her and the invalid herself fully believed as a truth beyond question that the evil spirit in possession of her could not hold if the sick woman were brought to the sacrament and made to bow down before it. Странное же и мгновенное исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь, бывало, ее подведут к дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом, устраиваемым чуть ли не самими "клерикалами", происходило, вероятно, тоже самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, и сама больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух, овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к дарам, наклонят пред ними. And so, with a nervous and psychically deranged woman, a sort of convulsion of the whole organism always took place, and was bound to take place, at the moment of bowing down to the sacrament, aroused by the expectation of the miracle of healing and the implicit belief that it would come to pass; and it did come to pass, though only for a moment. А потому и всегда происходило (и должно было происходить) в нервной и, конечно, тоже психически больной женщине непременное как бы сотрясение всего организма ее в момент преклонения пред дарами, сотрясение, вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою полною верой в то, что оно совершится. И оно совершалось хотя бы только на одну минуту. It was exactly the same now as soon as the elder touched the sick woman with the stole. Точно так же оно и теперь совершилось, едва лишь старец накрыл больную эпитрахилью. Many of the women in the crowd were moved to tears of ecstasy by the effect of the moment: some strove to kiss the hem of his garment, others cried out in sing-song voices. Многие из теснившихся к нему женщин заливались слезами умиления и восторга, вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его, иные что-то причитали. He blessed them all and talked with some of them. Он благословлял всех, а с иными разговаривал. The "possessed" woman he knew already. She came from a village only six versts from the monastery, and had been brought to him before. Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за шесть от монастыря, да и прежде ее водили к нему. "But here is one from afar." He pointed to a woman by no means old but very thin and wasted, with a face not merely sunburnt but almost blackened by exposure. - А вот далекая! - указал он на одну еще вовсе не старую женщину, но очень худую и испитую, не то что загоревшую, а как бы всю почерневшую лицом. She was kneeling and gazing with a fixed stare at the elder; there was something almost frenzied in her eyes. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во взгляде ее было что-то как бы исступленное. "From afar off, Father, from afar off! From two hundred miles from here. - Издалека, батюшка, издалека, отселева триста верст. From afar off, Father, from afar off!" the woman began in a sing-song voice as though she were chanting a dirge, swaying her head from side to side with her cheek resting in her hand. Издалека, отец, издалека, - проговорила женщина нараспев, как-то покачивая плавно из стороны в сторону головой и подпирая щеку ладонью. Говорила она как бы причитывая. There is silent and long-suffering sorrow to be met with among the peasantry. It withdraws into itself and is still. Есть в народе горе молчаливое и многотерпеливое; оно уходит в себя и молчит. But there is a grief that breaks out, and from that minute it bursts into tears and finds vent in wailing. Но есть горе и надорванное: оно пробьется раз слезами и с той минуты уходит в причитывания. This is particularly common with women. Это особенно у женщин. But it is no lighter a grief than the silent. Но не легче оно молчаливого горя. Lamentations comfort only by lacerating the heart still more. Причитания утоляют тут лишь тем, что еще более растравляют и надрывают сердце. Such grief does not desire consolation. It feeds on the sense of its hopelessness. Такое горе и утешения не желает, чувством своей неутолимости питается. Lamentations spring only from the constant craving to re-open the wound. Причитания лишь потребность раздражать беспрерывно рану. "You are of the tradesman class?" said Father Zossima, looking curiously at her. - По мещанству, надоть быть? - продолжал, любопытно в нее вглядываясь, старец. "Townfolk we are, Father, townfolk. Yet we are peasants though we live in the town. - Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу проживаем. I have come to see you, O Father! Тебя повидать, отец, прибыла. We heard of you, Father, we heard of you. Слышали о тебе, батюшка, слышали. I have buried my little son, and I have come on a pilgrimage. Сыночка младенчика схоронила, пошла молить Бога. I have been in three monasteries, but they told me, В трех монастырях побывала, да указали мне: 'Go, Nastasya, go to them'- that is to you. "Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то есть, голубчик, к вам". I have come; I was yesterday at the service, and to-day I have come to you." Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам. "What are you weeping for?" - О чем плачешь-то? "It's my little son I'm grieving for, Father. he was three years old- three years all but three months. - Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы годика ему. For my little boy, Father, I'm in anguish, for my little boy. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. He was the last one left. We had four, my Nikita and I, and now we've no children, our dear ones have all gone I buried the first three without grieving overmuch, and now I have buried the last I can't forget him. Последний сыночек оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. He seems always standing before me. He never leaves me. Вот точно он тут предо мной стоит, не отходит. He has withered my heart. Душу мне иссушил. I look at his little clothes, his little shirt, his little boots, and I wail. Посмотрю на его бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. I lay out all that is left of him, all his little things. I look at them and wail. Разложу, что после него осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. I say to Nikita, my husband, 'let me go on a pilgrimage, master.' Говорю Никиту шке, мужу-то моему: отпусти ты меня, хозяин, на богомолье сходить. He is a driver. We're not poor people, Father, not poor; he drives our own horse. It's all our own, the horse and the carriage. Извозчик он, не бедные мы, отец, не бедные, сами от себя извоз ведем, все свое содержим, и лошадок и экипаж. And what good is it all to us now? Да на что теперь нам добро? My Nikita has begun drinking while I am away. He's sure to. It used to be so before. As soon as I turn my back he gives way to it. Зашибаться он стал без меня, Никитушка-то мой, это наверно что так, да и прежде того: чуть я отвернусь, а уж он и ослабеет. But now I don't think about him. А теперь и о нем не думаю. It's three months since I left home. Вот уж третий месяц из дому. I've forgotten him. I've forgotten everything. I don't want to remember. And what would our life be now together? Забыла я, обо всем забыла и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду? I've done with him, I've done. I've done with them all. Кончила я с ним, кончила, со всеми покончила. I don't care to look upon my house and my goods. I don't care to see anything at all!" И не глядела бы я теперь на свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе! "Listen, mother," said the elder. "Once in olden times a holy saint saw in the Temple a mother like you weeping for her little one, her only one, whom God had taken. - Вот что, мать, - проговорил старец, - однажды древний великий святой увидел во храме такую же, как ты, плачущую мать и тоже по младенце своем, по единственном, которого тоже призвал Господь. 'Knowest thou not,' said the saint to her, 'how bold these little ones are before the throne of God? "Или не знаешь ты, - сказал ей святой, - сколь сии младенцы пред престолом Божиим дерзновенны? Verily there are none bolder than they in the Kingdom of Heaven. "Thou didst give us life, O Lord," they say, "and scarcely had we looked upon it when Thou didst take it back again." Даже и нет никого дерзновеннее их в царствии небесном: ты, Господи, даровал нам жизнь, говорят они Богу, и только лишь мы узрели ее, как ты ее у нас и взял назад. And so boldly they ask and ask again that God gives them at once the rank of angels. И столь дерзновенно просят и спрашивают, что Господь дает им немедленно ангельский чин. Therefore,' said the saint, 'thou, too, O Mother, rejoice and weep not, for thy little son is with the Lord in the fellowship of the angels.' А посему, - молвил святой, - и ты радуйся, жено, а не плачь, и твой младенец теперь у Господа в сонме ангелов его пребывает". That's what the saint said to the weeping mother of old. Вот что сказал святой плачущей жене в древние времена. He was a great saint and he could not have spoken falsely. Был же он великий святой и неправды ей поведать не мог. Therefore you too, mother, know that your little one is surely before the throne of God, is rejoicing and happy, and praying to God for you, and therefore weep, but rejoice." Посему знай и ты, мать, что и твой младенец наверно теперь предстоит пред престолом Г осподним, и радуется, и веселится, и о тебе Бога молит. А потому и ты плачь, но радуйся. The woman listened to him, looking down with her cheek in her hand. Женщина слушала его, подпирая рукой щеку и потупившись. She sighed deeply. Она глубоко вздохнула. "My Nikita tried to comfort me with the same words as you. - Тем самым и Никитушка меня утешал, в одно слово, как ты, говорил: 'Foolish one,' he said, 'why weep? Our son is no doubt singing with the angels before God.' "Неразумная ты, говорит, чего плачешь, сыночек наш наверно теперь у Господа Бога вместе с ангелами воспевает". He says that to me, but he weeps himself. I see that he cries like me. Говорит он это мне, а и сам плачет, вижу я, как и я же, плачет. 'I know, Nikita,' said I. 'Where could he be if not with the Lord God? Only, here with us now he is not as he used to sit beside us before.' "Знаю я, говорю, Никитушка, где ж ему и быть, коль не у Господа и Бога, только здесь-то, с нами-то его теперь, Никитушка, нет, подле-то, вот как прежде сидел!" And if only I could look upon him one little time, if only I could peep at him one little time, without going up to him, without speaking, if I could be hidden in a corner and only see him for one little minute, hear him playing in the yard, calling in his little voice, И хотя бы я только взглянула на него лишь разочек, только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошла бы к нему, не промолвила, в углу бы притаилась, только бы минуточку едину повидать, послыхать его, как он играет на дворе, придет, бывало, крикнет своим голосочком: ' Mammy, where are you?' "Мамка, где ты?" If only I could hear him pattering with his little feet about the room just once, only once; for so often, so often I remember how he used to run to me and shout and laugh, if only I could hear his little feet I should know him! Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик, всего бы только разик, ножками-то своими тук-тук, да так часто, часто, помню, как, бывало, бежит ко мне, кричит да смеется, только б я его ножки-то услышала, услышала бы, признала! But he's gone, Father, he's gone, and I shall never hear him again. Да нет его, батюшка, нет, и не услышу его никогда! Here's his little sash, but him I shall never see or hear now." Вот его поясочек, а его-то и нет, и никогда-то мне теперь не видать, не слыхать его!.. She drew out of her bosom her boy's little embroidered sash, and as soon as she looked at it she began shaking with sobs, hiding her eyes with her fingers through which the tears flowed in a sudden stream. Она вынула из-за пазухи маленький позументный поясочек своего мальчика и, только лишь взглянула на него, так и затряслась от рыданий, закрыв пальцами глаза свои, сквозь которые потекли вдруг брызнувшие ручьем слезы. "It is Rachel of old," said the elder, "weeping for her children, and will not be comforted because they are not. Such is the lot set on earth for you mothers. - А это, - проговорил старец, - это древняя "Рахиль плачет о детях своих и не может утешиться, потому что их нет", и таковой вам, матерям, предел на земле положен. Be not comforted. Consolation is not what you need. Weep and be not consoled, but weep. Only every time that you weep be sure to remember that your little son is one of the angels of God, that he looks down from there at you and sees you, and rejoices at your tears, and points at them to the Lord God; and a long while yet will you keep that great mother's grief. But it will turn in the end into quiet joy, and your bitter tears will be only tears of tender sorrow that purifies the heart and delivers it from sin. И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек твой - есть единый от ангелов Божиих - оттуда на тебя смотрит и видит тебя, и на твои слезы радуется, и на них Господу Богу указывает. И надолго еще тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость, и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего. And I shall pray for the peace of your child's soul. What was his name?" А младенчика твоего помяну за упокой, как звали-то? "Alexey, Father." - Алексеем, батюшка. "A sweet name. - Имя-то милое. After Alexey, the man of God?" "Yes, Father." На Алексея человека Божия? - Божия, батюшка, Божия, Алексея человека Божия! "What a saint he was! - Святой-то какой! I will remember him, mother, and your grief in my prayers, and I will pray for your husband's health. Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве вспомяну и супруга твоего за здравие помяну. It is a sin for you to leave him. Только его тебе грех оставлять. Your little one will see from heaven that you have forsaken his father, and will weep over you. Why do you trouble his happiness? Ступай к мужу и береги его. Увидит оттуда твой мальчик, что бросила ты его отца, и заплачет по вас; зачем же ты блаженство-то его нарушаешь? He is living, for the soul lives for ever, and though he is not in the house he is near you, unseen. Ведь жив он, жив, ибо жива душа вовеки; и нет его в доме, а он невидимо подле вас. How can he go into the house when you say that the house is hateful to you? Как же он в дом придет, коль ты говоришь, что возненавидела дом свой? To whom is he to go if he find you not together, his father and mother? К кому ж он придет, коль вас вместе, отца с матерью, не найдет? He comes to you in dreams now, and you grieve. But then he will send you gentle dreams. Вот он снится теперь тебе, и ты мучаешься, а тогда он тебе кроткие сны пошлет. Go to your husband, mother; go this very day." Ступай к мужу, мать, сего же дня ступай. "I will go, Father, at your word. I will go. - Пойду, родной, по твоему слову пойду. You've gone straight to my heart. Сердце ты мое разобрал. My Nikita, my Nikita, you are waiting for me," the woman began in a sing-song voice; but the elder had already turned away to a very old woman, dressed like a dweller in the town, not like a pilgrim. Никитушка, ты мой Никитушка, ждешь ты меня, голубчик, ждешь! - начала было причитывать баба, но старец уже обратился к одной старенькой старушонке, одетой не по-страннически, а по-городски. Her eyes showed that she had come with an object, and in order to say something. По глазам ее видно было, что у нее какое-то дело и что пришла она нечто сообщить. She said she was the widow of a non-commissioned officer, and lived close by in the town. Назвалась она унтер-офицерскою вдовой, не издалека, всего из нашего же города. Her son Vasenka was in the commissariat service, and had gone to Irkutsk in Siberia. Сыночек у ней Васенька, где-то в комиссариате служил, да в Сибирь поехал, в Иркутск. He had written twice from there, but now a year had passed since he had written. Два раза оттуда писал, а тут вот уже год писать перестал. She did inquire about him, but she did not know the proper place to inquire. Справлялась она о нем, да, по правде, не знает, где и справиться-то. "Only the other day Stepanida Ilyinishna- she's a rich merchant's wife- said to me, 'You go, Prohorovna, and put your son's name down for prayer in the church, and pray for the peace of his soul as though he were dead. - Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она, богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой. His soul will be troubled,' she said, 'and he will write you a letter.' Душа-то его, говорит, затоскует, он и напишет письмо. And Stepanida Ilyinishna told me it was a certain thing which had been many times tried. "И это, - говорит Степанида Ильинишна, - как есть верно, многократно испытано". Only I am in doubt.... Oh, you light of ours! is it true or false, and would it be right?" Да только я сумлеваюсь... Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет? "Don't think of it. -И не думай о сем. It's shameful to ask the question. Стыдно это и спрашивать. How is it possible to pray for the peace of a living soul? And his own mother too! Да и как это возможно, чтобы живую душу да еще родная мать за упокой поминала! It's a great sin, akin to sorcery. Only for your ignorance it is forgiven you. Это великий грех, колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь прощается. Better pray to the Queen of Heaven, our swift defence and help, for his good health, and that she may forgive you for your error. А ты лучше помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу, о здоровье его, да чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое. And another thing I will tell you, Prohorovna. Either he will soon come back to you, your son, or he will be sure to send a letter. И вот что я тебе еще скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой, или наверно письмо пришлет. Так ты и знай. Go, and henceforward be in peace. Ступай и отселе покойна будь. Your son is alive, I tell you." Жив твой сынок, говорю тебе. "Dear Father, God reward you, our benefactor, who prays for all of us and for our sins!" - Милый ты наш, награди тебя Бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех нас и за грехи наши... But the elder had already noticed in the crowd two glowing eyes fixed upon him. An exhausted, consumptive-looking, though young peasant woman was gazing at him in silence. А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки. Her eyes besought him, but she seemed afraid to approach. Она глядела молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться. "What is it, my child?" -Ты с чем, родненькая? "Absolve my soul, Father," she articulated softly, and slowly sank on her knees and bowed down at his feet. "I have sinned, Father. I am afraid of my sin." - Разреши мою душу, родимый, - тихо и не спеша промолвила она, стала на колени и поклонилась ему в ноги. - Согрешила, отец родной, греха моего боюсь. The elder sat down on the lower step. The woman crept closer to him, still on her knees. Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с колен. "I am a widow these three years," she began in a half-whisper, with a sort of shudder. "I had a hard life with my husband. He was an old man. He used to beat me cruelly. - Вдовею я, третий год, - начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая. - Тяжело было замужем-то, старый был он, больно избил меня. He lay ill; I thought looking at him, if he were to get well, if he were to get up again, what then? Лежал он больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет, что тогда? And then the thought came to me-" И вошла ко мне тогда эта самая мысль... "Stay!" said the elder, and he put his ear close to her lips. - Постой, - сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам. The woman went on in a low whisper, so that it was almost impossible to catch anything. Женщина стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить. She had soon done. Она кончила скоро. "Three years ago?" asked the elder. - Третий год? - спросил старец. "Three years. - Третий год. At first I didn't think about it, but now I've begun to be ill, and the thought never leaves me." Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала. "Have you come from far?" - Издалека? "Over three hundred miles away." - За пятьсот верст отселева. "Have you told it in confession?" - На исповеди говорила? "I have confessed it. Twice I have confessed it." - Говорила, по два раза говорила. "Have you been admitted to Communion?" - Допустили к причастию-то? "Yes. - Допустили. I am afraid. I am afraid to die." Боюсь; помирать боюсь. "Fear nothing and never be afraid; and don't fret. - Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй. If only your penitence fail not, God will forgive all. Только бы покаяние не оскудевало в тебе - и все Бог простит. There is no sin, and there can be no sin on all the earth, which the Lord will not forgive to the truly repentant! Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил Господь воистину кающемуся. Man cannot commit a sin so great as to exhaust the infinite love of God. Да и совершить не может совсем такого греха великого человек, который бы истощил бесконечную Божью любовь. Can there be a sin which could exceed the love of God? Али может быть такой грех, чтобы превысил Божью любовь? Think only of repentance, continual repentance, but dismiss fear altogether. О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. Believe that God loves you as you cannot conceive; that He loves you with your sin, in your sin. Веруй, что Бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем любит. It has been said of old that over one repentant sinner there is more joy in heaven than over ten righteous men. А об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных, сказано давно. Go, and fear not. Иди же и не бойся. Be not bitter against men. Be not angry if you are wronged. На людей не огорчайся, за обиды не сердись. Forgive the dead man in your heart what wrong he did you. Be reconciled with him in truth. Покойнику в сердце все прости, чем тебя оскорбил, примирись с ним воистину. If you are penitent, you love. Коли каешься, так и любишь. And if you love you are of God. All things are atoned for, all things are saved by love. А будешь любить, то ты уже Божья... Любовью все покупается, все спасается. If I, a sinner, even as you are, am tender with you and have pity on you, how much more will God. Уж коли я, такой же, как и ты, человек грешный, над тобой умилился и пожалел тебя, кольми паче Бог. Love is such a priceless treasure that you can redeem the whole world by it, and expiate not only your own sins but the sins of others." Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь. Ступай и не бойся. He signed her three times with the cross, took from his own neck a little ikon and put it upon her. Он перекрестил ее три раза, снял с своей шеи и надел на нее образок. She bowed down to the earth without speaking. Она молча поклонилась ему до земли. He got up and looked cheerfully at a healthy peasant woman with a tiny baby in her arms. Он привстал и весело поглядел на одну здоровую бабу с грудным ребеночком на руках. "From Vyshegorye, dear Father." - Из Вышегорья, милый. "Five miles you have dragged yourself with the baby. - Шесть верст, однако, отсюда, с ребеночком томилась. What do you want?" Чего тебе? "I've come to look at you. - На тебя глянуть пришла. I have been to you before- or have you forgotten? Я ведь у тебя бывала, аль забыл? You've no great memory if you've forgotten me. Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл. They told us you were ill. Thinks I, I'll go and see him for myself. Now I see you, and you're not ill! Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый? You'll live another twenty years. God bless you! Еще двадцать лет проживешь, право, Бог с тобою! There are plenty to pray for you; how should you be ill?" Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать? "I thank you for all, daughter." - Спасибо тебе за все, милая. "By the way, I have a thing to ask, not a great one. Here are sixty copecks. Give them, dear Father, to someone poorer than me. - Кстати будет просьбица моя невеликая: вот тут шестьдесят копеек, отдай ты их, милый, такой, какая меня бедней. I thought as I came along, better give through him. He'll know whom to give to." Пошла я сюда, да и думаю: лучше уж чрез него подам, уж он знает, которой отдать. "Thanks, my dear, thanks! You are a good woman. - Спасибо, милая, спасибо, добрая. I love you. Люблю тебя. I will do so certainly. Непременно исполню. Is that your little girl?" Девочка на руках-то? "My little girl, Father, Lizaveta." - Девочка, свет, Лизавета. "May the Lord bless you both, you and your babe Lizaveta! - Благослови Господь вас обеих, и тебя и младенца Лизавету. You have gladdened my heart, mother. Развеселила ты мое сердце, мать. Farewell, dear children, farewell, dear ones." Прощайте, милые, прощайте, дорогие, любезные. He blessed them all and bowed low to them. Он всех благословил и глубоко всем поклонился. Chapter 4. IV A Lady of Little Faith Маловерная дама A visitor looking on the scene of his conversation with the peasants and his blessing them shed silent tears and wiped them away with her handkerchief. Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора с простонародьем и благословения его, проливала тихие слезы и утирала их платочком. She was a sentimental society lady of genuinely good disposition in many respects. Это была чувствительная светская дама и с наклонностями во многом искренно добрыми. When the elder went up to her at last she met him enthusiastically. Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно: "Ah, what I have been feeling, looking on at this touching scene!... "She could not go on for emotion. "Oh, I understand the people's love for you. I love the people myself. I want to love them. And who could help loving them, our splendid Russian people, so simple in their greatness!" - Я столько, столько вынесла, смотря на всю эту умилительную сцену... - не договорила она от волнения. - О, я понимаю, что вас любит народ, я сама люблю народ, я желаю его любить, да и как не любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ! "How is your daughter's health? - Как здоровье вашей дочери? You wanted to talk to me again?" Вы опять пожелали со мною беседовать? "Oh, I have been urgently begging for it, I have prayed for it! I was ready to fall on my knees and kneel for three days at your windows until you let me in. - О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова была на колени стать и стоять на коленях хоть три дня пред вашими окнами, пока бы вы меня впустили. We have come, great healer, to express our ardent gratitude. Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу восторженную благодарность. You have healed my Lise, healed her completely, merely by praying over her last Thursday and laying your hands upon her. Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем? - тем, что в четверг помолились над нею, возложили на нее ваши руки. We have hastened here to kiss those hands, to pour out our feelings and our homage." Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства и наше благоговение! "What do you mean by healed? - Как так исцелил? But she is still lying down in her chair." Ведь она всё еще в кресле лежит? "But her night fevers have entirely ceased ever since Thursday," said the lady with nervous haste. "And that's not all. Her legs are stronger. - Но ночные лихорадки совершенно исчезли, вот уже двое суток, с самого четверга, - нервно заспешила дама. - Мало того: у ней ноги окрепли. This mourning she got up well; she had slept all night. Look at her rosy cheeks, her bright eyes! Сегодня утром она встала здоровая, она спала всю ночь, посмотрите на ее румянец, на ее светящиеся глазки. She used to be always crying, but now she laughs and is gay and happy. То все плакала, а теперь смеется, весела, радостна. This morning she insisted on my letting her stand up, and she stood up for a whole minute without any support. Сегодня непременно требовала, чтоб ее поставили на ноги постоять, и она целую минуту простояла сама, безо всякой поддержки. She wagers that in a fortnight she'll be dancing a quadrille. Она бьется со мной об заклад, что через две недели будет кадриль танцевать. I've called in Doctor Herzenstube. He shrugged his shoulders and said, 'I am amazed; I can make nothing of it.' Я призывала здешнего доктора Герценштубе; он пожимает плечами и говорит: дивлюсь, недоумеваю. And would you have us not come here to disturb you, not fly here to thank you? И вы хотите, чтобы мы не беспокоили вас, могли не лететь сюда, не благодарить? Lise, thank him- thank him!" Lise, благодари же, благодари! Lise's pretty little laughing face became suddenly serious. She rose in her chair as far as she could and, looking at the elder, clasped her hands before him, but could not restrain herself and broke into laughter. Миленькое, смеющееся личико Lise сделалось было вдруг серьезным, она приподнялась в креслах, сколько могла, и, смотря на старца, сложила пред ним свои ручки, но не вытерпела и вдруг рассмеялась... "It's at him," she said, pointing to Alyosha, with childish vexation at herself for not being able to repress her mirth. - Это я на него, на него! - указала она на Алешу, с детской досадой на себя за то, что не вытерпела и рассмеялась. If anyone had looked at Alyosha standing a step behind the elder, he would have caught a quick flush crimsoning his cheeks in an instant. Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки. His eyes shone and he looked down. Глаза его сверкнули и потупились. "She has a message for you, Alexey Fyodorovitch. How are you?" the mother went on, holding out her exquisitely gloved hand to Alyosha. -У ней к вам, Алексей Федорович, поручение... Как ваше здоровье, - продолжала маменька, обращаясь вдруг к Алеше и протягивая к нему свою прелестно гантированную ручку. The elder turned round and all at once looked attentively at Alyosha. Старец оглянулся и вдруг внимательно посмотрел на Алешу. The latter went nearer to Lise and, smiling in a strangely awkward way, held out his hand to her too. Тот приблизился к Лизе и, как-то странно и неловко усмехаясь, протянул и ей руку. Lise assumed an important air. Lise сделала важную физиономию. "Katerina Ivanovna has sent you this through me." She handed him a little note. "She particularly begs you to go and see her as soon as possible; that you will not fail her, but will be sure to come." - Катерина Ивановна присылает вам чрез меня вот это, - подала она ему маленькое письмецо. - Она особенно просит, чтобы вы зашли к ней, да поскорей, поскорей, и чтобы не обманывать, а непременно прийти. "She asks me to go and see her? - Она меня просит зайти? Me? What for?" Alyosha muttered in great astonishment. К ней меня... Зачем же? - с глубоким удивлением пробормотал Алеша. His face at once looked anxious. Лицо его вдруг стало совсем озабоченное. "Oh, it's all to do with Dmitri Fyodorovitch and- what has happened lately," the mother explained hurriedly. "Katerina Ivanovna has made up her mind, but she must see you about it.... -О, это все по поводу Дмитрия Федоровича и... всех этих последних происшествий, - бегло пояснила мамаша. - Катерина Ивановна остановилась теперь на одном решении... но для этого ей непременно надо вас видеть... зачем? Why, of course, I can't say. But she wants to see you at once. Конечно не знаю, но она просила как можно скорей. And you will go to her, of course. It is a Christian duty." И вы это сделаете, наверно сделаете, тут даже христианское чувство велит. "I have only seen her once," Alyosha protested with the same perplexity. - Я видел ее всего только один раз, - продолжал все в том же недоумении Алеша. "Oh, she is such a lofty, incomparable creature If only for her suffering.... - О, это такое высокое, такое недостижимое существо!.. Think what she has gone through, what she is enduring now Think what awaits her! It's all terrible, terrible! Уж по одним страданиям своим... Сообразите, что она вынесла, что она теперь выносит, сообразите, что ее ожидает... все это ужасно, ужасно! "Very well, I will come," Alyosha decided, after rapidly scanning the brief, enigmatic note, which consisted of an urgent entreaty that he would come, without any sort of explanation. - Хорошо, я приду, - решил Алеша, пробежав коротенькую и загадочную записочку, в которой, кроме убедительной просьбы прийти, не было никаких пояснений. "Oh, how sweet and generous that would be of you" cried Lise with sudden animation. "I told mamma you'd be sure not to go. I said you were saving your soul. - Ах, как это с вашей стороны мило и великолепно будет, - вдруг, вся одушевясь, вскричала Lise. - А я ведь маме говорю: ни за что он не пойдет, он спасается. How splendid you are I've always thought you were splendid. How glad I am to tell you so!" Экой, экой вы прекрасный! Ведь я всегда думала, что вы прекрасный, вот что мне приятно вам теперь сказать! "Lise!" said her mother impressively, though she smiled after she had said it. - Lise! - внушительно проговорила мамаша, впрочем тотчас же улыбнулась. "You have quite forgotten us, Alexey Fyodorovitch," she said; "you never come to see us. Yet Lise has told me twice that she is never happy except with you." Alyosha raised his downcast eyes and again flushed, and again smiled without knowing why. - Вы и нас забыли, Алексей Федорович, вы совсем не хотите бывать у нас: а между тем Lise мне два раза говорила, что только с вами ей хорошо. -Алеша поднял потупленные глаза, опять вдруг покраснел и опять вдруг, сам не зная чему, усмехнулся. But the elder was no longer watching him. Впрочем, старец уже не наблюдал его. He had begun talking to a monk who, as mentioned before, had been awaiting his entrance by Lise's chair. Он вступил в разговор с захожим монахом, ожидавшим, как мы уже говорили, подле кресел Lise его выхода. He was evidently a monk of the humblest, that is of the peasant, class, of a narrow outlook, but a true believer, and, in his own way, a stubborn one. Это был, по-видимому, из самых простых монахов, то есть из простого звания, с коротеньким, нерушимым мировоззрением, но верующий и в своем роде упорный. He announced that he had come from the far north, from Obdorsk, from Saint Sylvester, and was a member of a poor monastery, consisting of only ten monks. Он объявил себя откуда-то с дальнего севера, из Обдорска, от святого Сильвестра, из одного бедного монастыря всего в девять монахов. The elder gave him his blessing and invited him to come to his cell whenever he liked. Старец благословил его и пригласил зайти к нему в келью, когда ему будет угодно. "How can you presume to do such deeds?" the monk asked suddenly, pointing solemnly and significantly at Lise. - Как же вы дерзаете делать такие дела? - спросил вдруг монах, внушительно и торжественно указывая на Lise. He was referring to her "healing." Он намекал на ее "исцеление". "It's too early, of course, to speak of that. - Об этом, конечно, говорить еще рано. Relief is not complete cure, and may proceed from different causes. Облегчение не есть еще полное исцеление и могло произойти и от других причин. But if there has been any healing, it is by no power but God's will. Но если что и было, то ничьею силой, кроме как Божиим изволением. It's all from God. Все от Бога. Visit me, Father," he added to the monk. "It's not often I can see visitors. I am ill, and I know that my days are numbered." Посетите меня, отец, - прибавил он монаху, - а то не во всякое время могу: хвораю и знаю, что дни мои сочтены. "Oh, no, no! God will not take you from us. You will live a long, long time yet," cried the lady. "And in what way are you ill? - О нет, нет, Бог вас у нас не отнимет, вы проживете еще долго, долго, - вскричала мамаша. - Да и чем вы больны? You look so well, so gay and happy." Вы смотрите таким здоровым, веселым, счастливым. "I am extraordinarily better to-day. But I know that it's only for a moment. - Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это всего лишь минута. I understand my disease now thoroughly. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. If I seem so happy to you, you could never say anything that would please me so much. Если же я вам кажусь столь веселым, то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать, как сделав такое замечание. For men are made for happiness, and anyone who is completely happy has a right to say to himself, Ибо для счастия созданы люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: ' I am doing God's will on earth.' "Я выполнил завет Божий на сей земле". All the righteous, all the saints, all the holy martyrs were happy." Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы. "Oh, how you speak! What bold and lofty words" cried the lady. "You seem to pierce with your words. - О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, - вскричала мамаша. - Вы скажете и как будто пронзите. And yet- happiness, happiness- where is it? А между тем счастие, счастие - где оно? Who can say of himself that he is happy? Кто может сказать про себя, что он счастлив? Oh, since you have been so good as to let us see you once more to-day, let me tell you what I could not utter last time, what I dared not say, all I am suffering and have been for so long! О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть, то выслушайте всё, что я вам прошлый раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! I am suffering! Forgive me! I am suffering!" And in a rush of fervent feeling she clasped her hands before him. Я страдаю, простите меня, я страдаю... - И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки. "From what specially?" - Чем же особенно? "I suffer... from lack of faith." - Я страдаю... неверием... "Lack of faith in God?" - В Бога неверием? "Oh, no, no! I dare not even think of that. But the future life- it is such an enigma And no one, no one can solve it. - О нет, нет, я не смею и подумать об этом, но будущая жизнь - это такая загадка! И никто-то, ведь никто на нее не отвечает! Listen! You are a healer, you are deeply versed in the human soul, and of course I dare not expect you to believe me entirely, but I assure you on my word of honour that I am not speaking lightly now. The thought of the life beyond the grave distracts me to anguish, to terror. And I don't know to whom to appeal, and have not dared to all my life. And now I am so bold as to ask you. Oh, God! What will you think of me now?" She clasped her hands. Послушайте, вы целитель, вы знаток души человеческой; я, конечно, не смею претендовать на то, чтобы вы мне совершенно верили, но уверяю вас самым великим словом, что я не из легкомыслия теперь говорю, что мысль эта о будущей загробной жизни до страдания волнует меня, до ужаса и испуга... И я не знаю, к кому обратиться, я не смела всю жизнь... И вот я теперь осмеливаюсь обратиться к вам... О Боже, за какую вы меня теперь сочтете! - Она всплеснула руками. "Don't distress yourself about my opinion of you," said the elder. "I quite believe in the sincerity of your suffering." - Не беспокойтесь о моем мнении, - ответил старец. - Я вполне верую в искренность вашей тоски. "Oh, how thankful I am to you! - О, как я вам благодарна! You see, I shut my eyes and ask myself if everyone has faith, where did it come from? Видите, я закрываю глаза и думаю: если все веруют, то откуда взялось это? And then they do say that it all comes from terror at the menacing phenomena of nature, and that none of it's real. А тут уверяют, что все это взялось сначала от страха пред грозными явлениями природы и что всего этого нет. And I say to myself, 'What if I've been believing all my life, and when I come to die there's nothing but the burdocks growing on my grave?' as I read in some author. Ну что, думаю, я всю жизнь верила - умру, и вдруг ничего нет, и только "вырастет лопух на могиле", как прочитала я у одного писателя. It's awful! Это ужасно! How- how can I get back my faith? Чем, чем возвратить веру? But I only believed when I was a little child, mechanically, without thinking of anything. How, how is one to prove it? have come now to lay my soul before you and to ask you about it. Впрочем, я верила, лишь когда была маленьким ребенком, механически, ни о чем не думая... Чем же, чем это доказать, я теперь пришла повергнуться пред вами и просить вас об этом. If I let this chance slip, no one all my life will answer me. Ведь если я упущу и теперешний случай - то мне во всю жизнь никто уж не ответит. How can I prove it? How can I convince myself? Чем же доказать, чем убедиться? Oh, how unhappy I am! О, мне несчастие! I stand and look about me and see that scarcely anyone else cares; no one troubles his head about it, and I'm the only one who can't stand it. Я стою и кругом вижу, что всем все равно, почти всем, никто об этом теперь не заботится, а я одна только переносить этого не могу. It's deadly- deadly!" Это убийственно, убийственно! "No doubt. - Без сомнения, убийственно. But there's no proving it, though you can be convinced of it." Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно. - Как? Чем? "By the experience of active love. - Опытом деятельной любви. Strive to love your neighbour actively and indefatigably. Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. In as far as you advance in love you will grow surer of the reality of God and of the immortality of your soul. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. If you attain to perfect self-forgetfulness in the love of your neighbour, then you will believe without doubt, and no doubt can possibly enter your soul. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. This has been tried. This is certain." Это испытано, это точно. "In active love? - Деятельной любви? There's another question and such a question! Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос! You see, I so love humanity that- would you believe it?- I often dream of forsaking all that I have, leaving Lise, and becoming a sister of mercy. Видите, я так люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить все, все, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия. I close my eyes and think and dream, and at that moment I feel full of strength to overcome all obstacles. Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты я чувствую в себе непреодолимую силу. No wounds, no festering sores could at that moment frighten me. Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы меня испугать. I would bind them up and wash them with my own hands. I would nurse the afflicted. I would be ready to kiss such wounds." Я бы перевязывала и обмывала собственными руками, я была бы сиделкой у этих страдальцев, я готова целовать эти язвы... "It is much, and well that your mind is full of such dreams and not others. - И то уж много и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином. Some time, unawares, you may do a good deed in reality." Нет-нет да невзначай и в самом деле сделаете какое-нибудь доброе дело. "Yes. But could I endure such a life for long?" the lady went on fervently, almost frantically. "That's the chief question- that's my most agonising question. - Да, но долго ли бы я могла выжить в такой жизни? - горячо и почти как бы исступленно продолжала дама. - Вот главнейший вопрос! Это самый мой мучительный из вопросов. I shut my eyes and ask myself, 'Would you persevere long on that path? Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя: долго ли бы ты выдержала на этом пути? And if the patient whose wounds you are washing did not meet you with gratitude, but worried you with his whims, without valuing or remarking your charitable services, began abusing you and rudely commanding you, and complaining to the superior authorities of you (which often happens when people are in great suffering)- what then? И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а, напротив, станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и часто случается с очень страдающими) - что тогда? Would you persevere in your love, or not?' Продолжится твоя любовь или нет? And do you know, I came with horror to the conclusion that, if anything could dissipate my love to humanity, it would be ingratitude. И вот - представьте, я с содроганием это уже решила: если есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою "деятельную" любовь к человечеству тотчас же, то это единственно неблагодарность. In short, I am a hired servant, I expect my payment at once- that is, praise, and the repayment of love with love. Одним словом, я работница за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы себе и платы за любовь любовью. Otherwise I am incapable of loving anyone.'" Иначе я никого не способна любить! She was in a very paroxysm of self-castigation, and, concluding, she looked with defiant resolution at the elder. Она была в припадке самого искреннего самобичевания и, кончив, с вызывающею решимостью поглядела на старца. "It's just the same story as a doctor once told me," observed the elder. "He was a man getting on in years, and undoubtedly clever. - Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже впрочем, один доктор, - заметил старец. - Человек был уже пожилой и бесспорно умный. He spoke as frankly as you, though in jest, in bitter jest. 'I love humanity,' he said, 'but I wonder at myself. The more I love humanity in general, the less I love man in particular. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то есть порознь, как отдельных лиц. In my dreams,' he said, 'I have often come to making enthusiastic schemes for the service of humanity, and perhaps I might actually have faced crucifixion if it had been suddenly necessary; and yet I am incapable of living in the same room with anyone for two days together, as I know by experience. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. As soon as anyone is near me, his personality disturbs my self-complacency and restricts my freedom. Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. In twenty-four hours I begin to hate the best of men: one because he's too long over his dinner; another because he has a cold and keeps on blowing his nose. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается. I become hostile to people the moment they come close to me. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. But it has always happened that the more I detest men individually the more ardent becomes my love for humanity.' Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще. "But what's to be done? - Но что же делать? What can one do in such a case? Что же в таком случае делать? Must one despair?" Тут надо в отчаяние прийти? "No. It is enough that you are distressed at it. - Нет, ибо и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь. Do what you can, and it will be reckoned unto you. Сделайте, что можете, и сочтется вам. Much is done already in you since you can so deeply and sincerely know yourself. У вас же много уже сделано, ибо вы могли столь глубоко и искренно сознать себя сами! If you have been talking to me so sincerely, simply to gain approbation for your frankness, as you did from me just now, then, of course, you will not attain to anything in the achievement of real love; it will all get no further than dreams, and your whole life will slip away like a phantom. Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то, конечно, ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так все и останется лишь в мечтах ваших, и вся жизнь мелькнет как призрак. In that case you will naturally cease to think of the future life too, and will of yourself grow calmer after a fashion in the end." Тут, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой под конец как-нибудь успокоитесь. "You have crushed me! - Вы меня раздавили! Only now, as you speak, I understand that I was really only seeking your approbation for my sincerity when I told you I could not endure ingratitude. Я теперь только, вот в это мгновение, как вы говорили, поняла, что я действительно ждала только вашей похвалы моей искренности, когда вам рассказывала о том, что не выдержу неблагодарности. You have revealed me to myself. You have seen through me and explained me to myself Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня! "Are you speaking the truth? - Взаправду вы говорите? Well, now, after such a confession, I believe that you are sincere and good at heart. Ну теперь, после такого вашего признания, я верую, что вы искренни и сердцем добры. If you do not attain happiness, always remember that you are on the right road, and try not to leave it. Если не дойдете до счастия, то всегда помните, что вы на хорошей дороге, и постарайтесь с нее не сходить. Above all, avoid falsehood, every kind of falsehood, especially falseness to yourself. Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе самой в особенности. Watch over your own deceitfulness and look into it every hour, every minute. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в нее каждый час, каждую минуту. Avoid being scornful, both to others and to yourself. What seems to you bad within you will grow purer from the very fact of your observing it in yourself. Брезгливости убегайте тоже и к другим, и к себе: то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается. Avoid fear, too, though fear is only the consequence of every sort of falsehood. Страха тоже убегайте, хотя страх есть лишь последствие всякой лжи. Never be frightened at your own faint-heartedness in attaining love. Don't be frightened overmuch even at your evil actions. Не пугайтесь никогда собственного вашего малодушия в достижении любви, даже дурных при этом поступков ваших не пугайтесь очень. I am sorry I can say nothing more consoling to you, for love in action is a harsh and dreadful thing compared with love in dreams. Жалею, что не могу сказать вам ничего отраднее, ибо любовь деятельная сравнительно с мечтательною есть дело жестокое и устрашающее. Love in dreams is greedy for immediate action, rapidly performed and in the sight of all. Любовь мечтательная жаждет подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели. Men will even give their lives if only the ordeal does not last long but is soon over, with all looking on and applauding as though on the stage. Тут действительно доходит до того, что даже и жизнь отдают, только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили. But active love is labour and fortitude, and for some people too, perhaps, a complete science. Любовь же деятельная - это работа и выдержка, а для иных так, пожалуй, целая наука. But I predict that just when you see with horror that in spite of all your efforts you are getting farther from your goal instead of nearer to it- at that very moment I predict that you will reach it and behold clearly the miraculous power of the Lord who has been all the time loving and mysteriously guiding you. Но предрекаю, что в ту даже самую минуту, когда вы будете с ужасом смотреть на то, что, несмотря на все ваши усилия, вы не только не подвинулись к цели, но даже как бы от нее удалились, - в ту самую минуту, предрекаю вам это, вы вдруг и достигнете цели и узрите ясно над собою чудодейственную силу Господа, вас все время любившего и все время таинственно руководившего. Forgive me for not being able to stay longer with you. They are waiting for me. Простите, что пробыть не могу с вами долее, ждут меня. Good-bye." До свидания. The lady was weeping. Дама плакала. "Lise, Lise! Bless her- bless her!" she cried, starting up suddenly. -Lise, Lise, благословите же ее, благословите!-вдруг вспорхнулась она вся. "She does not deserve to be loved. -А ее и любить не стоит. I have seen her naughtiness all along," the elder said jestingly. "Why have you been laughing at Alexey?" Я видел, как она все время шалила, - шутливо произнес старец. - Вы зачем все время смеялись над Алексеем? Lise had in fact been occupied in mocking at him all the time. А Lise и вправду все время занималась этою проделкой. She had noticed before that Alyosha was shy and tried not to look at her, and she found this extremely amusing. Она давно уже, еще с прошлого раза, заметила, что Алеша ее конфузится и старается не смотреть на нее, и вот это ее ужасно стало забавлять. She waited intently to catch his eye. Alyosha, unable to endure her persistent stare, was irresistibly and suddenly drawn to glance at her, and at once she smiled triumphantly in his face. Она пристально ждала и ловила его взгляд: не выдерживая упорно направленного на него взгляда, Алеша нет-нет и вдруг невольно, непреодолимою силой, взглядывал на нее сам, и тотчас же она усмехалась торжествующею улыбкой прямо ему в глаза. Alyosha was even more disconcerted and vexed. Алеша конфузился и досадовал еще более. At last he turned away from her altogether and hid behind the elder's back. Наконец совсем от нее отвернулся и спрятался за спину старца. After a few minutes, drawn by the same irresistible force, he turned again to see whether he was being looked at or not, and found Lise almost hanging out of her chair to peep sideways at him, eagerly waiting for him to look. Catching his eye, she laughed so that the elder could not help saying, После нескольких минут он опять, влекомый тою же непреодолимою силой, повернулся посмотреть, глядят ли на него или нет, и увидел, что Lise, совсем почти свесившись из кресел, выглядывала на него сбоку и ждала изо всех сил, когда он поглядит; поймав же его взгляд, расхохоталась так, что даже и старец не выдержал: "Why do you make fun of him like that, naughty girl?" - Вы зачем его, шалунья, так стыдите? Lise suddenly and quite unexpectedly blushed. Her eyes flashed and her face became quite serious. She began speaking quickly and nervously in a warm and resentful voice: Lise вдруг, совсем неожиданно, покраснела, сверкнула глазками, лицо ее стало ужасно серьезным, и она с горячею, негодующею жалобой вдруг заговорила скоро, нервно: "Why has he forgotten everything, then? -А он зачем все забыл? He used to carry me about when I was little. We used to play together. Он меня маленькую на руках носил, мы играли с ним. He used to come to teach me to read, do you know. Ведь он меня читать ходил учить, вы это знаете? Two years ago, when he went away, he said that he would never forget me, that we were friends for ever, for ever, for ever! Он два года назад, прощаясь, говорил, что никогда не забудет, что мы вечные друзья, вечные, вечные! And now he's afraid of me all at once. Am I going to eat him? И вот он вдруг меня теперь боится, я его съем, что ли? Why doesn't he want to come near me? Why doesn't he talk? Чего он не хочет подойти, чего он не разговаривает? Why won't he come and see us? Зачем он к нам не хочет прийти? It's not that you won't let him. We know that he goes everywhere. Разве вы его не пускаете: ведь мы же знаем, что он везде ходит. It's not good manners for me to invite him. He ought to have thought of it first, if he hasn't forgotten me. Мне неприлично его звать, он первый должен бы был припомнить, коли не забыл. No, now he's saving his soul! Нет-с, он теперь спасается! Why have you put that long gown on him? If he runs he'll fall." Вы что на него эту долгополую-то ряску надели... Побежит, упадет... And suddenly she hid her face in her hand and went off into irresistible, prolonged, nervous, inaudible laughter. И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом. The elder listened to her with a smile, and blessed her tenderly. As she kissed his hand she suddenly pressed it to her eyes and began crying. Старец выслушал ее улыбаясь и с нежностью благословил; когда же она стала целовать его руку, то вдруг прижала ее к глазам своим и заплакала: "Don't be angry with me. I'm silly and good for nothing... and perhaps Alyosha's right, quite right, in not wanting to come and see such a ridiculous girl." - Вы на меня не сердитесь, я дура, ничего не стою... и Алеша, может быть, прав, очень прав, что не хочет к такой смешной ходить. "I will certainly send him," said the elder. - Непременно пришлю его, - решил старец. Chapter 5. V So Be It! So Be It! Буди, буди! THE elder's absence from his cell had lasted for about twenty-five minutes. Отсутствие старца из кельи продолжалось минут около двадцати пяти. It was more than half-past twelve, but Dmitri, on whose account they had all met there, had still not appeared. Было уже за половину первого, а Дмитрия Федоровича, ради которого все собрались, все еще не бывало. But he seemed almost to be forgotten, and when the elder entered the cell again, he found his guests engaged in eager conversation. Но о нем почти как бы и забыли, и когда старец вступил опять в келью, то застал самый оживленный общий разговор между своими гостями. Ivan and the two monks took the leading share in it. В разговоре участвовали прежде всего Иван Федорович и оба иеромонаха. Miusov, too, was trying to take a part, and apparently very eagerly, in the conversation. But he was unsuccessful in this also. He was evidently in the background, and his remarks were treated with neglect, which increased his irritability. Ввязывался, и по-видимому очень горячо, в разговор и Миусов, но ему опять не везло; он был видимо на втором плане, и ему даже мало отвечали, так что это новое обстоятельство лишь усилило все накоплявшуюся его раздражительность. He had had intellectual encounters with Ivan before and he could not endure a certain carelessness Ivan showed him. Дело в том, что он и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался в познаниях и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: "Hitherto at least I have stood in the front ranks of all that is progressive in Europe, and here the new generation positively ignores us," he thought. "До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что есть передового в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует", - думал он про себя. Fyodor Pavlovitch, who had given his word to sit still and be quiet, had actually been quiet for some time, but he watched his neighbour Miusov with an ironical little smile, obviously enjoying his discomfiture. Федор Павлович, который сам дал слово усесться на стуле и замолчать, действительно некоторое время молчал, но с насмешливою улыбочкой следил за своим соседом Петром Александровичем и видимо радовался его раздражительности. He had been waiting for some time to pay off old scores, and now he could not let the opportunity slip. Он давно уже собирался отплатить ему кое за что и теперь не хотел упустить случая. Bending over his shoulder he began teasing him again in a whisper. Наконец не вытерпел, нагнулся к плечу соседа и вполголоса поддразнил его еще раз: "Why didn't you go away just now, after the 'courteously kissing'? Why did you consent to remain in such unseemly company? - Ведь вы давеча почему не ушли после "любезно-то лобызаше" и согласились в такой неприличной компании оставаться? It was because you felt insulted and aggrieved, and you remained to vindicate yourself by showing off your intelligence. А потому, что чувствовали себя униженным и оскорбленным и остались, чтобы для реваншу выставить ум. Now you won't go till you've displayed your intellect to them." Теперь уж вы не уйдете, пока им ума своего не выставите. "You again?... -Вы опять? On the contrary, I'm just going." Сейчас уйду, напротив. "You'll be the last, the last of all to go!" Fyodor Pavlovitch delivered him another thrust, almost at the moment of Father Zossima's return. - Позже, позже всех отправитесь! - кольнул еще раз Федор Павлович. Это было почти в самый момент возвращения старца. The discussion died down for a moment, but the elder, seating himself in his former place, looked at them all as though cordially inviting them to go on. Спор на одну минутку затих, но старец, усевшись на прежнее место, оглядел всех, как бы приветливо вызывая продолжать. Alyosha, who knew every expression of his face, saw that he was fearfully exhausted and making a great effort. Алеша, изучивший почти всякое выражение его лица, видел ясно, что он ужасно утомлен и себя пересиливает. Of late he had been liable to fainting fits from exhaustion. В последнее время болезни с ним случались от истощения сил обмороки. His face had the pallor that was common before such attacks, and his lips were white. Почти такая же бледность, как пред обмороком, распространялась и теперь по его лицу, губы его побелели. But he evidently did not want to break up the party. He seemed to have some special object of his own in keeping them. What object? Но он, очевидно, не хотел распустить собрание; казалось, он имел притом какую-то свою цель -какую же? Alyosha watched him intently. Алеша пристально следил за ним. "We are discussing this gentleman's most interesting article," said Father Iosif, the librarian, addressing the elder, and indicating Ivan. "He brings forward much that is new, but I think the argument cuts both ways. - О любопытнейшей их статье толкуем, - произнес иеромонах Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая на Ивана Федоровича. - Нового много выводят, да, кажется, идея-то о двух концах. It is an article written in answer to a book by an ecclesiastical authority on the question of the ecclesiastical court, and the scope of its jurisdiction." По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права ответили журнальною статьею одному духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу... "I'm sorry I have not read your article, but I've heard of it," said the elder, looking keenly and intently at Ivan. - К сожалению, вашей статьи не читал, но о ней слышал, - ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича. "He takes up a most interesting position," continued the Father Librarian. "As far as Church jurisdiction is concerned he is apparently quite opposed to the separation of Church from State." - Они стоят на любопытнейшей точке, -продолжал отец библиотекарь, - по-видимому, совершенно отвергают в вопросе о церковно-общественном суде разделение церкви от государства. "That's interesting. But in what sense?" Father Zossima asked Ivan. - Это любопытно, но в каком же смысле? -спросил старец Ивана Федоровича. The latter, at last, answered him, not condescendingly, as Alyosha had feared, but with modesty and reserve, with evident goodwill and apparently without the slightest arrierepensee Тот наконец ему ответил, но не свысока-учтиво, как боялся еще накануне Алеша, а скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью и, по-видимому, без малейшей задней мысли. "I start from the position that this confusion of elements, that is, of the essential principles of Church and State, will, of course, go on for ever, in spite of the fact that it is impossible for them to mingle, and that the confusion of these elements cannot lead to any consistent or even normal results, for there is falsity at the very foundation of it. - Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей церкви и государства, отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на то, что оно невозможно и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании дела. Compromise between the Church and State in such questions as, for instance, jurisdiction, is, to my thinking, impossible in any real sense. Компромисс между государством и церковью в таких вопросах, как например о суде, по-моему, в совершенной и чистой сущности своей невозможен. My clerical opponent maintains that the Church holds a precise and defined position in the State. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает, что церковь занимает точное и определенное место в государстве. I maintain, on the contrary, that the Church ought to include the whole State, and not simply to occupy a corner in it, and, if this is, for some reason, impossible at present, then it ought, in reality, to be set up as the direct and chief aim of the future development of Christian society!" Я же возразил ему, что, напротив, церковь должна заключать сама в себе все государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол, и что если теперь это почему-нибудь невозможно, то в сущности вещей несомненно должно быть поставлено прямою и главнейшею целью всего дальнейшего развития христианского общества. "Perfectly true," Father Paissy, the silent and learned monk, assented with fervour and decision. - Совершенно справедливо! - твердо и нервно проговорил отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах. "The purest Ultramontanism!" cried Miusov impatiently, crossing and recrossing his legs. - Чистейшее ультрамонтанство! - вскричал Миусов, в нетерпении переложив ногу на ногу. "Oh, well, we have no mountains," cried Father Iosif, and turning to the elder he continued: "Observe the answer he makes to the following 'fundamental and essential' propositions of his opponent, who is, you must note, an ecclesiastic. - Э, да у нас и гор-то нету! - воскликнул отец Иосиф и, обращаясь к старцу, продолжал: - Они отвечают, между прочим, на следующие "основные и существенные" положения своего противника, духовного лица, заметьте себе. First, that 'no social organisation can or ought to arrogate to itself power to dispose of the civic and political rights of its members.' Первое: что "ни один общественный союз не может и не должен присваивать себе власть -распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов". Secondly, that 'criminal and civil jurisdiction ought not to belong to the Church, and is inconsistent with its nature, both as a divine institution and as an organisation of men for religious objects,' and, finally, in the third place, 'the Church is a kingdom not of this world.' Второе: что "уголовная и судно-гражданская власть не должна принадлежать церкви и несовместима с природой ее и как божественного установления, и как союза людей для религиозных целей" и наконец, в-третьих: что "церковь есть царство не от мира сего"... "A most unworthy play upon words for an ecclesiastic!" Father Paissy could not refrain from breaking in again. "I have read the book which you have answered," he added, addressing Ivan, "and was astounded at the words 'The Church is a kingdom not of this world. - Недостойнейшая игра слов для духовного лица! - не вытерпел и прервал опять отец Паисий. - Я читал эту книгу, на которую вы возражали, - обратился он к Ивану Федоровичу, -и удивлен был словами духовного лица, что "церковь есть царство не от мира сего". 'If it is not of this world, then it cannot exist on earth at all. Если не от мира сего, то, стало быть, и не может быть на земле ее вовсе. In the Gospel, the words 'not of this world' are not used in that sense. В святом Евангелии слова "не от мира сего" не в том смысле употреблены. To play with such words is indefensible. Играть такими словами невозможно. Our Lord Jesus Christ came to set up the Church upon earth. Господь наш Иисус Христос именно приходил установить церковь на земле. The Kingdom of Heaven, of course, is not of this world, but in Heaven; but it is only entered through the Church which has been founded and established upon earth. Царство небесное, разумеется, не от мира сего, а в небе, но в него входят не иначе как чрез церковь, которая основана и установлена на земле. And so a frivolous play upon words in such a connection is unpardonable and improper. А потому светские каламбуры в этом смысле невозможны и недостойны. The Church is, in truth, a kingdom and ordained to rule, and in the end must undoubtedly become the kingdom ruling over all the earth. For that we have the divine promise." Церковь же есть воистину царство и определена царствовать и в конце своем должна явиться как царство на всей земле несомненно - на что имеем обетование... He ceased speaking suddenly, as though checking himself. Он вдруг умолк, как бы сдержав себя. After listening attentively and respectfully Ivan went on, addressing the elder with perfect composure and as before with ready cordiality: Иван Федорович, почтительно и внимательно его выслушав, с чрезвычайным спокойствием, но по-прежнему охотно и простодушно продолжал, обращаясь к старцу: "The whole point of my article lies in the fact that during the first three centuries Christianity only existed on earth in the Church and was nothing but the Church. - Вся мысль моей статьи в том, что в древние времена, первых трех веков христианства, христианство на земле являлось лишь церковью и было лишь церковь. When the pagan Roman Empire desired to become Christian, it inevitably happened that, by becoming Christian, it included the Church but remained a pagan State in very many of its departments. Когда же римское языческое государство возжелало стать христианским, то непременно случилось так, что, став христианским, оно лишь включило в себя церковь, но само продолжало оставаться государством языческим по-прежнему, в чрезвычайно многих своих отправлениях. In reality this was bound to happen. В сущности так несомненно и должно было произойти. But Rome as a State retained too much of the pagan civilisation and culture, as, for example, in the very objects and fundamental principles of the State. Но в Риме, как в государстве, слишком многое осталось от цивилизации и мудрости языческой, как например самые даже цели и основы государства. The Christian Church entering into the State could, of course, surrender no part of its fundamental principles- the rock on which it stands- and could pursue no other aims than those which have been ordained and revealed by God Himself, and among them that of drawing the whole world, and therefore the ancient pagan State itself, into the Church. Христова же церковь, вступив в государство, без сомнения не могла уступить ничего из своих основ, от того камня, на котором стояла она, и могла лишь преследовать не иначе как свои цели, раз твердо поставленные и указанные ей самим Господом, между прочим: обратить весь мир, а стало быть, и все древнее языческое государство в церковь. In that way (that is, with a view to the future) it is not the Church that should seek a definite position in the State, like 'every social organisation,' or as 'an organisation of men for religious purposes' (as my opponent calls the Church), but, on the contrary, every earthly State should be, in the end, completely transformed into the Church and should become nothing else but a Church, rejecting every purpose incongruous with the aims of the Church. Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как "всякий общественный союз" или как "союз людей для религиозных целей" (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели. All this will not degrade it in any way or take from its honour and glory as a great State, nor from the glory of its rulers, but only turns it from a false, still pagan, and mistaken path to the true and rightful path, which alone leads to the eternal goal. Все же это ничем не унизит его, не отнимет ни чести, ни славы его как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной, еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую к вечным целям. This is why the author of the book On the Foundations of Church Jurisdiction would have judged correctly if, in seeking and laying down those foundations, he bad looked upon them as a temporary compromise inevitable in our sinful and imperfect days. Вот почему автор книги об "Основах церковно-общественного суда" судил бы правильно, если бы, изыскивая и предлагая эти основы, смотрел бы на них как на временный, необходимый еще в наше грешное и незавершившееся время компромисс, но не более. But as soon as the author ventures to declare that the foundations which he predicates now, part of which Father Iosif just enumerated, are the permanent, essential, and eternal foundations, he is going directly against the Church and its sacred and eternal vocation. Но чуть лишь сочинитель этих основ осмеливается объявлять, что основы, которые предлагает он теперь и часть которых перечислил сейчас отец Иосиф, суть основы незыблемые, стихийные и вековечные, то уже прямо идет против церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее. That is the gist of my article." Вот вся моя статья, полный ее конспект. "That is, in brief," Father Paissy began again, laying stress on each word, "according to certain theories only too clearly formulated in the nineteenth century, the Church ought to be transformed into the State, as though this would be an advance from a lower to a higher form, so as to disappear into it, making way for science, for the spirit of the age, and civilisation. - То есть в двух словах, - упирая на каждое слово, проговорил опять отец Паисий, - по иным теориям, слишком выяснившимся в наш девятнадцатый век, церковь должна перерождаться в государство, так как бы из низшего в высший вид, чтобы затем в нем исчезнуть, уступив науке, духу времени и цивилизации. And if the Church resists and is unwilling, some corner will be set apart for her in the State, and even that under control and this will be so everywhere in all modern European countries. Если же не хочет того и сопротивляется, то отводится ей в государстве за то как бы некоторый лишь угол, да и то под надзором, - и это повсеместно в наше время в современных европейских землях. But Russian hopes and conceptions demand not that the Church should pass as from a lower into a higher type into the State, but, on the contrary, that the State should end by being worthy to become only the Church and nothing else. По русскому же пониманию и упованию надо, чтобы не церковь перерождалась в государство, как из низшего в высший тип, а, напротив, государство должно кончить тем, чтобы сподобиться стать единственно лишь церковью и ничем иным более. So be it! So be it!" Сие и буди, буди! "Well, I confess you've reassured me somewhat," Miusov said smiling, again crossing his legs. "So far as I understand, then, the realisation of such an ideal is infinitely remote, at the second coming of Christ. - Ну-с, признаюсь, вы меня теперь несколько ободрили, - усмехнулся Миусов, переложив опять ногу на ногу. - Сколько я понимаю, это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии. That's as you please. Это как угодно. It's a beautiful Utopian dream of the abolition of war, diplomacy, banks, and so on- something after the fashion of socialism, indeed. Прекрасная утопическая мечта об исчезновении войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похожее на социализм. But I imagined that it was all meant seriously, and that the Church might be now going to try criminals, and sentence them to beating, prison, and even death." А то я думал, что все это серьезно и что церковь теперь, например, будет судить уголовщину и приговаривать розги и каторгу, а пожалуй, так и смертную казнь. "But if there were none but the ecclesiastical court, the Church would not even now sentence a criminal to prison or to death. - Да если б и теперь был один лишь церковно-общественный суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь. Crime and the way of regarding it would inevitably change, not all at once of course, but fairly soon," Ivan replied calmly, without flinching. Преступление и взгляд на него должны бы были несомненно тогда измениться, конечно мало-помалу, не вдруг и не сейчас, но, однако, довольно скоро... - спокойно и не смигнув глазом произнес Иван Федорович. "Are you serious?" Miusov glanced keenly at him. - Вы серьезно? - пристально глянул на него Миусов. "If everything became the Church, the Church would exclude all the criminal and disobedient, and would not cut off their heads," Ivan went on. "I ask you, what would become of the excluded? - Если бы все стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов, - продолжал Иван Федорович. - Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? He would be cut off then not only from men, as now, but from Christ. Ведь тогда он должен был бы не только от людей, как теперь, но и от Христа уйти. By his crime he would have transgressed not only against men but against the Church of Christ. Ведь он своим преступлением восстал бы не только на людей, но и на церковь Христову. This is so even now, of course, strictly speaking, but it is not clearly enunciated, and very, very often the criminal of to-day compromises with his conscience: Это и теперь, конечно, так в строгом смысле, но все-таки не объявлено, и совесть нынешнего преступника весьма и весьма часто вступает с собою в сделки: 'I steal,' he says, 'but I don't go against the Church. I'm not an enemy of Christ.' That's what the criminal of to-day is continually saying to himself, but when the Church takes the place of the State it will be difficult for him, in opposition to the Church all over the world, to say: "Украл, дескать, но не на церковь иду, Христу не враг" - вот что говорит себе нынешний преступник сплошь да рядом, ну а тогда, когда церковь станет на место государства, тогда трудно было бы ему это сказать, разве с отрицанием всей церкви на всей земле: 'All men are mistaken, all in error, all mankind are the false Church. I, a thief and murderer, am the only true Christian Church.' "Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, -справедливая христианская церковь". It will be very difficult to say this to himself; it requires a rare combination of unusual circumstances. Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих. Now, on the other side, take the Church's own view of crime: is it not bound to renounce the present almost pagan attitude, and to change from a mechanical cutting off of its tainted member for the preservation of society, as at present, into completely and honestly adopting the idea of the regeneration of the man, of his reformation and salvation?" Теперь, с другой стороны, возьмите взгляд самой церкви на преступление: разве не должен он измениться против теперешнего, почти языческого, и из механического отсечения зараженного члена, как делается ныне для охранения общества, преобразиться, и уже вполне и не ложно, в идею о возрождении вновь человека, о воскресении его и спасении его... "What do you mean? -То есть что же это такое? I fail to understand again," Miusov interrupted. "Some sort of dream again. Я опять перестаю понимать, - перебил Миусов, -опять какая-то мечта. Something shapeless and even incomprehensible. Что-то бесформенное, да и понять нельзя. What is excommunication? What sort of exclusion? Как это отлучение, что за отлучение? I suspect you are simply amusing yourself, Ivan Fyodorovitch." Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович. "Yes, but you know, in reality it is so now," said the elder suddenly, and all turned to him at once. "If it were not for the Church of Christ there would be nothing to restrain the criminal from evil-doing, no real chastisement for it afterwards; none, that is, but the mechanical punishment spoken of just now, which in the majority of cases only embitters the heart; and not the real punishment, the only effectual one, the only deterrent and softening one, which lies in the recognition of sin by conscience." - Да ведь по-настоящему то же самое и теперь, -заговорил вдруг старец, и все разом к нему обратились, - ведь если бы теперь не было Христовой церкви, то не было бы преступнику никакого и удержу в злодействе и даже кары за него потом, то есть кары настоящей, не механической, как они сказали сейчас, и которая лишь раздражает в большинстве случаев сердце, а настоящей кары, единственной действительной, единственной устрашающей и умиротворяющей, заключающейся в сознании собственной совести. "How is that, may one inquire?" asked Miusov, with lively curiosity. - Как же так, позвольте узнать? - с живейшим любопытством спросил Миусов. "Why," began the elder, "all these sentences to exile with hard labour, and formerly with flogging also, reform no one, and what's more, deter hardly a single criminal, and the number of crimes does not diminish but is continually on the increase. - Это вот как, - начал старец. - Все эти ссылки в работы, а прежде с битьем, никого не исправляют, а главное, почти никакого преступника и не устрашают, и число преступлений не только не уменьшается, а чем далее, тем более нарастает. You must admit that. Ведь вы с этим должны же согласиться. Consequently the security of society is not preserved, for, although the obnoxious member is mechanically cut off and sent far away out of sight, another criminal always comes to take his place at once, and often two of them. И выходит, что общество, таким образом, совсем не охранено, ибо хоть и отсекается вредный член механически и ссылается далеко, с глаз долой, но на его место тотчас же появляется другой преступник, а может, и два другие. If anything does preserve society, even in our time, and does regenerate and transform the criminal, it is only the law of Christ speaking in his conscience. Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого преступника исправляет и в другого человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести. It is only by recognising his wrongdoing as a son of a Christian society- that is, of the Church- that he recognises his sin against society- that is, against the Church. Только сознав свою вину как сын Христова общества, то есть церкви, он сознает и вину свою пред самим обществом, то есть пред церковью. So that it is only against the Church, and not against the State, that the criminal of to-day can recognise that he has sinned. Таким образом, пред одною только церковью современный преступник и способен сознать вину свою, а не то что пред государством. If society, as a Church, had jurisdiction, then it would know when to bring back from exclusion and to reunite to itself. Вот если бы суд принадлежал обществу как церкви, тогда бы оно знало, кого воротить из отлучения и опять приобщить к себе. Now the Church having no real jurisdiction, but only the power of moral condemnation, withdraws of her own accord from punishing the criminal actively. Теперь же церковь, не имея никакого деятельного суда, а имея лишь возможность одного нравственного осуждения, от деятельной кары преступника и сама удаляется. She does not excommunicate him but simply persists in motherly exhortation of him. Не отлучает она его от себя, а лишь не оставляет его отеческим назиданием. What is more, the Church even tries to preserve all Christian communion with the criminal. She admits him to church services, to the holy sacrament, gives him alms, and treats him more a captive than as a convict. Мало того, даже старается сохранить с преступником все христианское церковное общение: допускает его к церковным службам, к святым дарам, дает ему подаяние и обращается с ним более как с плененным, чем как с виновным. And what would become of the criminal, O Lord, if even the Christian society- that is, the Church- were to reject him even as the civil law rejects him and cuts him off? И что было бы с преступником, о Господи! если б и христианское общество, то есть церковь, отвергло его подобно тому, как отвергает и отсекает его гражданский закон? What would become of him if the Church punished him with her excommunication as the direct consequence of the secular law? Что было бы, если б и церковь карала его своим отлучением тотчас же и каждый раз вослед кары государственного закона? There could be no more terrible despair, at least for a Russian criminal, for Russian criminals still have faith. Да выше не могло бы и быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют. Though, who knows, perhaps then a fearful thing would happen, perhaps the despairing heart of the criminal would lose its faith and then what would become of him? А впрочем, кто знает: может быть, случилось бы тогда страшное дело - произошла бы, может быть, потеря веры в отчаянном сердце преступника, и тогда что? But the Church, like a tender, loving mother, holds aloof from active punishment herself, as the sinner is too severely punished already by the civil law, and there must be at least someone to have pity on him. Но церковь, как мать нежная и любящая, от деятельной кары сама устраняется, так как и без ее кары слишком больно наказан виновный государственным судом, и надо же его хоть кому-нибудь пожалеть. The Church holds aloof, above all, because its judgment is the only one that contains the truth, and therefore cannot practically and morally be united to any other judgment even as a temporary compromise. Главное же потому устраняется, что суд церкви есть суд единственно вмещающий в себе истину и ни с каким иным судом вследствие сего существенно и нравственно сочетаться даже и в компромисс временный не может. She can enter into no compact about that. Тут нельзя уже в сделки вступать. The foreign criminal, they say, rarely repents, for the very doctrines of to-day confirm him in the idea that his crime is not a crime, but only a reaction against an unjustly oppressive force. Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливо угнетающей силы. Society cuts him off completely by a force that triumphs over him mechanically and (so at least they say of themselves in Europe) accompanies this exclusion with hatred, forgetfulness, and the most profound indifference as to the ultimate fate of the erring brother. Общество отсекает его от себя вполне механически торжествующею над ним силой и сопровождает отлучение это ненавистью (так по крайней мере они сами о себе, в Европе, повествуют), - ненавистью и полнейшим к дальнейшей судьбе его, как брата своего, равнодушием и забвением. In this way, it all takes place without the compassionate intervention of the Church, for in many cases there are no churches there at all, for though ecclesiastics and splendid church buildings remain, the churches themselves have long ago striven to pass from Church into State and to disappear in it completely. Таким образом, все происходит без малейшего сожаления церковного, ибо во многих случаях там церквей уже и нет вовсе, а остались лишь церковники и великолепные здания церквей, сами же церкви давно уже стремятся там к переходу из низшего вида, как церковь, в высший вид, как государство, чтобы в нем совершенно исчезнуть. So it seems at least in Lutheran countries. Так, кажется, по крайней мере в лютеранских землях. As for Rome, it was proclaimed a State instead of a Church a thousand years ago. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. And so the criminal is no longer conscious of being a member of the Church and sinks into despair. А потому сам преступник членом церкви уж и не сознает себя и, отлученный, пребывает в отчаянии. If he returns to society, often it is with such hatred that society itself instinctively cuts him off. Если же возвращается в общество, то нередко с такою ненавистью, что самое общество как бы уже само отлучает от себя. You can judge for yourself how it must end. Чем это кончится, можете сами рассудить. In many cases it would seem to be the same with us, but the difference is that besides the established law courts we have the Church too, which always keeps up relations with the criminal as a dear and still precious son. And besides that, there is still preserved, though only in thought, the judgment of the Church, which though no longer existing in practice is still living as a dream for the future, and is, no doubt, instinctively recognised by the criminal in his soul. Во многих случаях, казалось бы, и у нас то же; но в том и дело, что, кроме установленных судов, есть у нас, сверх того, еще и церковь, которая никогда не теряет общения с преступником, как с милым и все еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и не деятельный, но все же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый. What was said here just now is true too, that is, that if the jurisdiction of the Church were introduced in practice in its full force, that is, if the whole of the society were changed into the Church, not only the judgment of the Church would have influence on the reformation of the criminal such as it never has now, but possibly also the crimes themselves would be incredibly diminished. Справедливо и то, что было здесь сейчас сказано, что если бы действительно наступил суд церкви, и во всей своей силе, то есть если бы все общество обратилось лишь в церковь, то не только суд церкви повлиял бы на исправление преступника так, как никогда не влияет ныне, но, может быть, и вправду самые преступления уменьшились бы в невероятную долю. And there can be no doubt that the Church would look upon the criminal and the crime of the future in many cases quite differently and would succeed in restoring the excluded, in restraining those who plan evil, and in regenerating the fallen. Да и церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне, и сумела бы возвратить отлученного, предупредить замышляющего и возродить падшего. It is true," said Father Zossima, with a smile, "the Christian society now is not ready and is only resting on some seven righteous men, but as they are never lacking, it will continue still unshaken in expectation of its complete transformation from a society almost heathen in character into a single universal and all-powerful Church. Правда, - усмехнулся старец, - теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. So be it, so be it! Even though at the end of the ages, for it is ordained to come to pass! Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! And there is no need to be troubled about times and seasons, for the secret of the times and seasons is in the wisdom of God, in His foresight, and His love. И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости Божией, в предвидении его и в любви его. And what in human reckoning seems still afar off, may by the Divine ordinance be close at hand, on the eve of its appearance. И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению Божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях. And so be it, so be it! Сие последнее буди, буди. "So be it, so be it!" Father Paissy repeated austerely and reverently. - Буди! буди! - благоговейно и сурово подтвердил отец Паисий. "Strange, extremely strange" Miusov pronounced, not so much with heat as with latent indignation. - Странно, в высшей степени странно! - произнес Миусов, и не то что с горячностью, а как бы с затаенным каким-то негодованием. "What strikes you as so strange?" Father Iosif inquired cautiously. - Что же кажется вам столь странным? -осторожно осведомился отец Иосиф. "Why, it's beyond anything!" cried Miusov, suddenly breaking out; "the State is eliminated and the Church is raised to the position of the State. - Да что же это в самом деле такое? - воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, - устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! It's not simply Ultramontanism, it's arch-Ultramontanism! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! It's beyond the dreams of Pope Gregory the Seventh!" Это папе Григорию Седьмому не мерещилось! "You are completely misunderstanding it," said Father Paissy sternly. "Understand, the Church is not to be transformed into the State. - Совершенно обратно изволите понимать! -строго проговорил отец Паисий, - не церковь обращается в государство, поймите это. That is Rome and its dream. То Рим и его мечта. That is the third temptation of the devil. То третье диаволово искушение! On the contrary, the State is transformed into the Church, will ascend and become a Church over the whole world- which is the complete opposite of Ultramontanism and Rome, and your interpretation, and is only the glorious destiny ordained for the Orthodox Church. А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. This star will arise in the east!" От Востока звезда сия воссияет. Miusov was significantly silent. Миусов внушительно помолчал. His whole figure expressed extraordinary personal dignity. Вся фигура его выразила собою необыкновенное собственное достоинство. A supercilious and condescending smile played on his lips. Свысока-снисходительная улыбка показалась на его губах. Alyosha watched it all with a throbbing heart. Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. The whole conversation stirred him profoundly. Весь этот разговор взволновал его до основания. He glanced casually at Rakitin, who was standing immovable in his place by the door listening and watching intently though with downcast eyes. Он случайно взглянул на Ракитина; тот стоял неподвижно на своем прежнем месте у двери, внимательно вслушиваясь и всматриваясь, хотя и опустив глаза. But from the colour in his cheeks Alyosha guessed that Rakitin was probably no less excited, and he knew what caused his excitement. Но по оживленному румянцу на его щеках Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован. "Allow me to tell you one little anecdote, gentlemen," Miusov said impressively, with a peculiarly majestic air. "Some years ago, soon after the coup d'etat of December, I happened to be calling in Paris on an extremely influential personage in the Government, and I met a very interesting man in his house. - Позвольте мне сообщить вам один маленький анекдот, господа, - внушительно и с каким-то особенно осанистым видом проговорил вдруг Миусов. - В Париже, уже несколько лет тому, вскоре после декабрьского переворота, мне пришлось однажды, делая по знакомству визит одному очень-очень важному и управляющему тогда лицу, повстречать у него одного прелюбопытнейшего господина. This individual was not precisely a detective but was a sort of superintendent of a whole regiment of political detectives- a rather powerful position in its own way. Был этот индивидуум не то что сыщиком, а вроде управляющего целою командой политических сыщиков, - в своем роде довольно влиятельная должность. I was prompted by curiosity to seize the opportunity of conversation with him. And as he had not come as a visitor but as a subordinate official bringing a special report, and as he saw the reception given me by his chief, he deigned to speak with some openness, to a certain extent only, of course. He was rather courteous than open, as Frenchmen know how to be courteous, especially to a foreigner. Придравшись к случаю, я, из чрезвычайного любопытства, разговорился с ним; а так как принят был не по знакомству, а как подчиненный чиновник, пришедший с известного рода рапортом, то, видя, с своей стороны, как я принят у его начальника, он удостоил меня некоторою откровенностию, - ну, разумеется, в известной степени, то есть скорее был вежлив, чем откровенен, именно как французы умеют быть вежливыми, тем более что видел во мне иностранца. But I thoroughly understood him. Но я его очень понял. The subject was the socialist revolutionaries who were at that time persecuted. Тема шла о социалистах-революционерах, которых тогда, между прочим, преследовали. I will quote only one most curious remark dropped by this person. Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось: 'We are not particularly afraid,' said he, 'of all these socialists, anarchists, infidels, and revolutionists; we keep watch on them and know all their goings on. "Мы, - сказал он, - собственно этих всех социалистов - анархистов, безбожников и революционеров - не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. But there are a few peculiar men among them who believe in God and are Christians, but at the same time are socialists. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в Бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. These are the people we are most afraid of. They are dreadful people The socialist who is a Christian is more to be dreaded than a socialist who is an atheist.' Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника". The words struck me at the time, and now they have suddenly come back to me here, gentlemen." Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа, они мне как-то вдруг припомнились... "You apply them to us, and look upon us as socialists?" Father Paissy asked directly, without beating about the bush. - То есть вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? - прямо и без обиняков спросил отец Паисий. But before Pyotr Alexandrovitch could think what to answer, the door opened, and the guest so long expected, Dmitri Fyodorovitch, came in. Но прежде чем Петр Александрович сообразил дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий Федорович. They had, in fact, given up expecting him, and his sudden appearance caused some surprise for a moment. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его произвело в первый момент даже некоторое удивление. Chapter 6. VI Why Is Such a Man Alive? Зачем живет такой человек! DMITRI FYODOROVITCH, a young man of eight and twenty, of medium height and agreeable countenance, looked older than his years. Дмитрий Федорович, двадцативосьмилетний молодой человек, среднего роста и приятного лица, казался, однако же, гораздо старее своих лет. He was muscular, and showed signs of considerable physical strength. Yet there was something not healthy in his face. Был он мускулист, и в нем можно было угадывать значительную физическую силу, тем не менее в лице его выражалось как бы нечто болезненное. It was rather thin, his cheeks were hollow, and there was an unhealthy sallowness in their colour. Лицо его было худощаво, щеки ввалились, цвет же их отливал какою-то нездоровою желтизной. His rather large, prominent, dark eyes had an expression of firm determination, and yet there was a vague look in them, too. Довольно большие темные глаза навыкате смотрели хотя, по-видимому, и с твердым упорством, но как-то неопределенно. Even when he was excited and talking irritably, his eyes somehow did not follow his mood, but betrayed something else, sometimes quite incongruous with what was passing. Даже когда он волновался и говорил с раздражением, взгляд его как бы не повиновался его внутреннему настроению и выражал что-то другое, иногда совсем не соответствующее настоящей минуте. "It's hard to tell what he's thinking," those who talked to him sometimes declared. "Трудно узнать, о чем он думает", - отзывались иной раз разговаривавшие с ним. People who saw something pensive and sullen in his eyes were startled by his sudden laugh, which bore witness to mirthful and light-hearted thoughts at the very time when his eyes were so gloomy. Иные, видевшие в его глазах что-то задумчивое и угрюмое, случалось, вдруг поражались внезапным смехом его, свидетельствовавшим о веселых и игривых мыслях, бывших в нем именно в то время, когда он смотрел с такою угрюмостью. A certain strained look in his face was easy to understand at this moment. Everyone knew, or had heard of, the extremely restless and dissipated life which he had been leading of late, as well as of the violent anger to which he had been roused in his quarrels with his father. Впрочем, некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или слышали о чрезвычайно тревожной и "кутящей" жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег. There were several stories current in the town about it. По городу ходило уже об этом несколько анекдотов. It is true that he was irascible by nature, "of an unstable and unbalanced mind," as our justice of the peace, Katchalnikov, happily described him. Правда, что он и от природы был раздражителен, "ума отрывистого и неправильного", как характерно выразился о нем у нас наш мировой судья Семен Иванович Качальников в одном собрании. He was stylishly and irreproachably dressed in a carefully buttoned frock-coat. He wore black gloves and carried a top hat. Вошел он безукоризненно и щегольски одетый, в застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром в руках. Having only lately left the army, he still had moustaches and no beard. Как военный недавно в отставке, он носил усы и брил пока бороду. His dark brown hair was cropped short, and combed forward on his temples. Темно-русые волосы его были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед. He had the long, determined stride of a military man. Шагал он решительно, широко, по-фрунтовому. He stood still for a moment on the threshold, and glancing at the whole party went straight up to the elder, guessing him to be their host. На мгновение остановился он на пороге и, окинув всех взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина. He made him a low bow, and asked his blessing. Он глубоко поклонился ему и попросил благословения. Father Zossima, rising in his chair, blessed him. Dmitri kissed his hand respectfully, and with intense feeling, almost anger, he said: Старец, привстав, благословил его; Дмитрий Федорович почтительно поцеловал его руку и с необыкновенным волнением, почти с раздражением произнес: "Be so generous as to forgive me for having kept you waiting so long, but Smerdyakov, the valet sent me by my father, in reply to my inquiries, told me twice over that the appointment was for one. - Простите великодушно за то, что заставил столько ждать. Но слуга Смердяков, посланный батюшкою, на настойчивый мой вопрос о времени, ответил мне два раза самым решительным тоном, что назначено в час. Now I suddenly learn- " Теперь я вдруг узнаю... "Don't disturb yourself," interposed the elder. "No matter. You are a little late. It's of no consequence.... - Не беспокойтесь, - перебил старец, - ничего, несколько замешкались, не беда... "I'm extremely obliged to you, and expected no less from your goodness." Saying this, Dmitri bowed once more. Then, turning suddenly towards his father, made him, too, a similarly low and respectful bow. - Чрезвычайно вам благодарен и менее не мог ожидать от вашей доброты. - Отрезав это, Дмитрий Федорович еще раз поклонился, затем, вдруг обернувшись в сторону своего "батюшки", сделал и тому такой же почтительный и глубокий поклон. He had evidently considered it beforehand, and made this bow in all seriousness, thinking it his duty to show his respect and good intentions. Видно было, что он обдумал этот поклон заранее и надумал его искренно, почтя своею обязанностью выразить тем свою почтительность и добрые намерения. Although Fyodor Pavlovitch was taken unawares, he was equal to the occasion. In response to Dmitri's bow he jumped up from his chair and made his son a bow as low in return. Федор Павлович, хоть и застигнутый врасплох, тотчас по-своему нашелся: в ответ на поклон Дмитрия Федоровича он вскочил с кресел и ответил сыну точно таким же глубоким поклоном. His face was suddenly solemn and impressive, which gave him a positively malignant look. Лицо его сделалось вдруг важно и внушительно, что придало ему, однако, решительно злой вид. Dmitri bowed generally to all present, and without a word walked to the window with his long, resolute stride, sat down on the only empty chair, near Father Paissy, and, bending forward, prepared to listen to the conversation he had interrupted. Затем молча, общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий Федорович своими большими и решительными шагами подошел к окну, уселся на единственный оставшийся стул неподалеку от отца Паисия и, весь выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им прерванного разговора. Dmitri's entrance had taken no more than two minutes, and the conversation was resumed. Появление Дмитрия Федоровича заняло не более каких-нибудь двух минут, и разговор не мог не возобновиться. But this time Miusov thought it unnecessary to reply to Father Paissy's persistent and almost irritable question. Но на этот раз на настойчивый и почти раздражительный вопрос отца Паисия Петр Александрович не почел нужным ответить. "Allow me to withdraw from this discussion," he observed with a certain well-bred nonchalance. "It's a subtle question, too. - Позвольте мне эту тему отклонить, - произнес он с некоторою светскою небрежностью. - Тема эта к тому же мудреная. Here Ivan Fyodorovitch is smiling at us. He must have something interesting to say about that also. Вот Иван Федорович на нас усмехается: должно быть, у него есть что-нибудь любопытное и на этот случай. Ask him." Вот его спросите. "Nothing special, except one little remark," Ivan replied at once. "European Liberals in general, and even our liberal dilettanti, often mix up the final results of socialism with those of Christianity. - Ничего особенного, кроме маленького замечания, - тотчас же ответил Иван Федорович, -о том, что вообще европейский либерализм, и даже наш русский либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты социализма с христианскими. This wild notion is, of course, a characteristic feature. Этот дикий вывод - конечно, характерная черта. But it's not only Liberals and dilettanti who mix up socialism and Christianity, but, in many cases, it appears, the police- the foreign police, of course- do the same. Впрочем, социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы, то есть заграничные разумеется. Your Paris anecdote is rather to the point, Pyotr Alexandrovitch." Ваш парижский анекдот довольно характерен, Петр Александрович. "I ask your permission to drop this subject altogether," Miusov repeated. "I will tell you instead, gentlemen, another interesting and rather characteristic anecdote of Ivan Fyodorovitch himself. - Вообще эту тему я опять прошу позволения оставить, - повторил Петр Александрович, - а вместо того я вам расскажу, господа, другой анекдот о самом Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший. Only five days ago, in a gathering here, principally of ladies, he solemnly declared in argument that there was nothing in the whole world to make men love their neighbours. That there was no law of nature that man should love mankind, and that, if there had been any love on earth hitherto, it was not owing to a natural law, but simply because men have believed in immortality. Не далее как дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу дамском, обществе он торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество - не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Ivan Fyodorovitch added in parenthesis that the whole natural law lies in that faith, and that if you were to destroy in mankind the belief in immortality, not only love but every living force maintaining the life of the world would at once be dried up. Иван Федорович прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Moreover, nothing then would be immoral, everything would be lawful, even cannibalism. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. That's not all. He ended by asserting that for every individual, like ourselves, who does not believe in God or immortality, the moral law of nature must immediately be changed into the exact contrary of the former religious law, and that egoism, even to crime, must become not only lawful but even recognised as the inevitable, the most rational, even honourable outcome of his position. Но и этого мало, он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении. From this paradox, gentlemen, you can judge of the rest of our eccentric and paradoxical friend Ivan Fyodorovitch's theories." По такому парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще, может быть, провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович. "Excuse me," Dmitri cried suddenly; "if I've heard aright, crime must not only be permitted but even recognised as the inevitable and the most rational outcome of his position for every infidel! - Позвольте, - неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Федорович, - чтобы не ослышаться: "Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника"! Is that so or not?" Так или не так? "Quite so," said Father Paissy. - Точно так, - сказал отец Паисий. "I'll remember it." - Запомню. Having uttered these words Dmitri ceased speaking as suddenly as he had begun. Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк, как внезапно влетел в разговор. Everyone looked at him with curiosity. Все посмотрели на него с любопытством. "Is that really your conviction as to the consequences of the disappearance of the faith in immortality?" the elder asked Ivan suddenly. - Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их? - спросил вдруг старец Ивана Федоровича. "Yes. That was my contention. - Да, я это утверждал. There is no virtue if there is no immortality." Нет добродетели, если нет бессмертия. "You are blessed in believing that, or else most unhappy." - Блаженны вы, коли так веруете, или уже очень несчастны! "Why unhappy?" Ivan asked smiling. - Почему несчастен? - улыбнулся Иван Федорович. "Because, in all probability you don't believe yourself in the immortality of your soul, nor in what you have written yourself in your article on Church Jurisdiction." - Потому что, по всей вероятности, не веруете сами ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и о церковном вопросе. "Perhaps you are right!... - Может быть, вы правы!.. But I wasn't altogether joking," Ivan suddenly and strangely confessed, flushing quickly. Но все же я и не совсем шутил... - вдруг странно признался, впрочем быстро покраснев, Иван Федорович. "You were not altogether joking. That's true. - Не совсем шутили, это истинно. The question is still fretting your heart, and not answered. Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. But the martyr likes sometimes to divert himself with his despair, as it were driven to it by despair itself. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Meanwhile, in your despair, you, too, divert yourself with magazine articles, and discussions in society, though you don't believe your own arguments, and with an aching heart mock at them inwardly.... That question you have not answered, and it is your great grief, for it clamours for an answer." Пока с отчаяния и вы забавляетесь - и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя... В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения... "But can it be answered by me? - А может ли быть он во мне решен? Answered in the affirmative?" Ivan went on asking strangely, still looking at the elder with the same inexplicable smile. Решен в сторону положительную? - продолжал странно спрашивать Иван Федорович, все с какою-то необъяснимою улыбкой смотря на старца. "If it can't be decided in the affirmative, it will never be decided in the negative. You know that that is the peculiarity of your heart, and all its suffering is due to it. - Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. But thank the Creator who has given you a lofty heart capable of such suffering; of thinking and seeking higher things, for our dwelling is in the heavens. Но благодарите Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, "горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть". God grant that your heart will attain the answer on earth, and may God bless your path." Дай вам Бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит Бог пути ваши! The elder raised his hand and would have made the sign of the cross over Ivan from where he stood. Старец поднял руку и хотел было с места перекрестить Ивана Федоровича. But the latter rose from his seat, went up to him, received his blessing, and kissing his hand went back to his place in silence. Но тот вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. His face looked firm and earnest. Вид его был тверд и серьезен. This action and all the preceding conversation, which was so surprising from Ivan, impressed everyone by its strangeness and a certain solemnity, so that all were silent for a moment, and there was a look almost of apprehension in Alyosha's face. Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на минуту было примолкли, а в лице Алеши выразился почти испуг. But Miusov suddenly shrugged his shoulders. And at the same moment Fyodor Pavlovitch jumped up from his seat. Но Миусов вдруг вскинул плечами, и в ту же минуту Федор Павлович вскочил со стула. "Most pious and holy elder," he cried pointing to Ivan, "that is my son, flesh of my flesh, the dearest of my flesh! - Божественный и святейший старец! - вскричал он, указывая на Ивана Федоровича. - Это мой сын, плоть от плоти моея, любимейшая плоть моя! He is my most dutiful Karl Moor, so to speak, while this son who has just come in, Dmitri, against whom I am seeking justice from you, is the undutiful Franz Moor- they are both out of Schiller's Robbers, and so I am the reigning Count von Moor! Judge and save us! Это мой почтительнейший, так сказать, Карл Мор, а вот этот сейчас вошедший сын, Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, -это уж непочтительнейший Франц Мор, - оба из "Разбойников" Шиллера, а я, я сам в таком случае уж Regierender Graf von Moor! [6 - владетельный граф фон Моор! (нем.)] Рассудите и спасите! We need not only your prayers but your prophecies!" Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших. "Speak without buffoonery, and don't begin by insulting the members of your family," answered the elder, in a faint, exhausted voice. - Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших, - ответил старец слабым изнеможенным голосом. He was obviously getting more and more fatigued, and his strength was failing. Он видимо уставал, чем далее, тем более, и приметно лишался сил. "An unseemly farce which I foresaw when I came here!" cried Dmitri indignantly. He too leapt up. "Forgive it, reverend Father," he added, addressing the elder. "I am not a cultivated man, and I don't even know how to address you properly, but you have been deceived and you have been too good-natured in letting us meet here. - Недостойная комедия, которую я предчувствовал, еще идя сюда! - воскликнул Дмитрий Федорович в негодовании и тоже вскочив с места. - Простите, преподобный отец, -обратился он к старцу,- я человек необразованный и даже не знаю, как вас именовать, но вас обманули, а вы слишком были добры, позволив нам у вас съехаться. All my father wants is a scandal. Why he wants it only he can tell. Батюшке нужен лишь скандал, для чего - это уж его расчет. He always has some motive. У него всегда свой расчет. But I believe I know why- " Но, кажется, я теперь знаю для чего... "They all blame me, all of them!" cried Fyodor Pavlovitch in his turn. "Pyotr Alexandrovitch here blames me too. - Обвиняют меня все, все они! - кричал в свою очередь Федор Павлович, - вот и Петр Александрович обвиняет. You have been blaming me, Pyotr Alexandrovitch, you have!" he turned suddenly to Miusov, although the latter was not dreaming of interrupting him. "They all accuse me of having hidden the children's money in my boots, and cheated them, but isn't there a court of law? Обвиняли, Петр Александрович, обвиняли! -обернулся он вдруг к Миусову, хотя тот и не думал перебивать его. - Обвиняют в том, что я детские деньги за сапог спрятал и взял баш на баш; но позвольте, разве не существует суда? There they will reckon out for you, Dmitri Fyodorovitch, from your notes, your letters, and your agreements, how much money you had, how much you have spent, and how much you have left. Там вам сочтут, Дмитрий Федорович, по самым же распискам вашим, письмам и договорам, сколько у вас было, сколько вы истребили и сколько у вас остается! Why does Pyotr Alexandrovitch refuse to pass judgment? Отчего Петр Александрович уклоняется произнести суждение? Dmitri is not a stranger to him. Дмитрий Федорович ему не чужой. Because they are all against me, while Dmitri Fyodorovitch is in debt to me, and not a little, but some thousands of which I have documentary proof. Оттого, что все на меня, а Дмитрий Федорович в итоге еще мне же должен, да не сколько-нибудь, а несколько тысяч-с, на что имею все документы! The whole town is echoing with his debaucheries. Ведь город трещит и гремит от его кутежей! And where he was stationed before, he several times spent a thousand or two for the seduction of some respectable girl; we know all about that, Dmitri Fyodorovitch, in its most secret details. I'll prove it.... Would you believe it, holy Father, he has captivated the heart of the most honourable of young ladies of good family and fortune, daughter of a gallant colonel, formerly his superior officer, who had received many honours and had the Anna Order on his breast. He compromised the girl by his promise of marriage, now she is an orphan and here; she is betrothed to him, yet before her very eyes he is dancing attendance on a certain enchantress. А там, где он прежде служил, там по тысяче и по две за обольщение честных девиц платил; это, Дмитрий Федорович, нам известно-с, в самых секретных подробностях, и я докажу-с... Святейший отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием, дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице ходит. And although this enchantress has lived in, so to speak, civil marriage with a respectable man, yet she is of an independent character, an unapproachable fortress for everybody, just like a legal wife- for she is virtuous, yes, holy Fathers, she is virtuous. Но хоть обольстительница эта и жила, так сказать, в гражданском браке с одним почтенным человеком, но характера независимого, крепость неприступная для всех, все равно что жена законная, ибо добродетельна, - да-с! отцы святые, она добродетельна! Dmitri Fyodorovitch wants to open this fortress with a golden key, and that's why he is insolent to me now, trying to get money from me, though he has wasted thousands on this enchantress already. He's continually borrowing money for the purpose. From whom do you think? А Дмитрий Федорович хочет эту крепость золотым ключом отпереть, для чего он теперь надо мной и куражится, хочет с меня денег сорвать, а пока уж тысячи на эту обольстительницу просорил; на то и деньги занимает беспрерывно, и, между прочим, у кого, как вы думаете? Shall I say, Mitya?" Сказать аль нет, Митя? "Be silent!" cried Dmitri, "wait till I'm gone. Don't dare in my presence to asperse the good name of an honourable girl! That you should utter a word about her is an outrage, and I won't permit it!" - Молчать! - закричал Дмитрий Федорович, -подождите, пока я выйду, а при мне не смейте марать благороднейшую девицу... Уж одно то, что вы о ней осмеливаетесь заикнуться, позор для нее... Не позволю! He was breathless. He was breathless. Он задыхался. "Mitya! - Митя! Mitya!" cried Fyodor Pavlovitch hysterically, squeezing out a tear. "And is your father's blessing nothing to you? Митя! - слабонервно и выдавливая из себя слезы, вскричал Федор Павлович, - а родительское-то благословение на что? If I curse you, what then?" А ну прокляну, что тогда будет? "Shameless hypocrite! "exclaimed Dmitri furiously. - Бесстыдник и притворщик! - неистово рявкнул Дмитрий Федорович. "He says that to his father! his father What would he be with others? - Это он отца, отца! Что же с прочими? Gentlemen, only fancy; there's a poor but honourable man living here, burdened with a numerous family, a captain who got into trouble and was discharged from the army, but not publicly, not by court-martial, with no slur on his honour. Господа, представьте себе: есть здесь бедный, но почтенный человек, отставной капитан, был в несчастье, отставлен от службы, но не гласно, не по суду, сохранив всю свою честь, многочисленным семейством обременен. And three weeks ago, Dmitri seized him by the beard in a tavern, dragged him out into the street and beat him publicly, and all because he is an agent in a little business of mine." А три недели тому наш Дмитрий Федорович в трактире схватил его за бороду, вытащил за эту самую бороду на улицу и на улице всенародно избил, и все за то, что тот состоит негласным поверенным по одному моему делишку. "It's all a lie! - Ложь все это! Outwardly it's the truth, but inwardly a lie!" Dmitri was trembling with rage. Снаружи правда, внутри ложь! - весь в гневе дрожал Дмитрий Федорович. - Батюшка! "Father, I don't justify my action. Yes, I confess it publicly, I behaved like a brute to that captain, and I regret it now, and I'm disgusted with myself for my brutal rage. But this captain, this agent of yours, went to that lady whom you call an enchantress, and suggested to her from you, that she should take I.O.U.s of mine which were in your possession, and should sue me for the money so as to get me into prison by means of them, if I persisted in claiming an account from you of my property. Я свои поступки не оправдываю; да, всенародно признаюсь: я поступил как зверь с этим капитаном и теперь сожалею и собой гнушаюсь за зверский гнев, но этот ваш капитан, ваш поверенный, пошел вот к этой самой госпоже, о которой вы выражаетесь, что она обольстительница, и стал ей предлагать от вашего имени, чтоб она взяла имеющиеся у вас мои векселя и подала на меня, чтобы по этим векселям меня засадить, если я уж слишком буду приставать к вам в расчетах по имуществу. Now you reproach me for having a weakness for that lady when you yourself incited her to captivate me! Вы же теперь меня упрекаете тем, что я имею слабость к этой госпоже, тогда как сами же учили ее заманить меня! She told me so to my face.... She told me the story and laughed at you.... Ведь она прямо в глаза рассказывает, сама мне рассказывала, над вами смеясь! You wanted to put me in prison because you are jealous of me with her, because you'd begun to force your attentions upon her; and I know all about that, too; she laughed at you for that as well- you hear- she laughed at you as she described it. Засадить же вы меня хотите только потому, что меня к ней же ревнуете, потому что сами вы приступать начали к этой женщине со своею любовью, и мне это опять-таки все известно, и опять-таки она смеялась, - слышите, - смеясь над вами, пересказывала. So here you have this man, this father who reproaches his profligate son! Так вот вам, святые люди, этот человек, этот упрекающий развратного сына отец! Gentlemen, forgive my anger, but I foresaw that this crafty old man would only bring you together to create a scandal. Господа свидетели, простите гнев мой, но я предчувствовал, что этот коварный старик созвал всех вас сюда на скандал. I had come to forgive him if he held out his hand; to forgive him, and ask forgiveness! Я пошел с тем, чтобы простить, если б он протянул мне руку, простить и прощения просить! But as he has just this minute insulted not only me, but an honourable young lady, for whom I feel such reverence that I dare not take her name in vain, I have made up my mind to show up his game, though he is my father...." Но так как он оскорбил сию минуту не только меня, но и благороднейшую девицу, которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней, то и решился обнаружить всю его игру публично, хотя бы он и отец мой!.. He could not go on. Он не мог более продолжать. His eyes were glittering and he breathed with difficulty. Глаза его сверкали, он дышал трудно. But everyone in the cell was stirred. Но и все в келье были взволнованы. All except Father Zossima got up from their seats uneasily. Все, кроме старца, с беспокойством встали со своих мест. The monks looked austere but waited for guidance from the elder. Отцы иеромонахи смотрели сурово, но ждали, однако, воли старца. He sat still, pale, not from excitement but from the weakness of disease. Тот же сидел совсем уже бледный, но не от волнения, а от болезненного бессилия. An imploring smile lighted up his face; from time to time he raised his hand, as though to check the storm, and, of course, a gesture from him would have been enough to end the scene; but he seemed to be waiting for something and watched them intently as though trying to make out something which was not perfectly clear to him. Умоляющая улыбка светилась на губах его; он изредка подымал руку, как бы желая остановить беснующихся, и уж, конечно, одного жеста его было бы достаточно, чтобы сцена была прекращена; но он сам как будто чего-то еще выжидал и пристально приглядывался, как бы желая что-то еще понять, как бы еще не уяснив себе чего-то. At last Miusov felt completely humiliated and disgraced. Наконец Петр Александрович Миусов окончательно почувствовал себя униженным и опозоренным. "We are all to blame for this scandalous scene," he said hotly. "But I did not foresee it when I came, though I knew with whom I had to deal. This must be stopped at once! - В происшедшем скандале мы все виноваты! -горячо проговорил он, - но я все же ведь не предчувствовал, идя сюда, хотя и знал, с кем имею дело... Это надо кончить сейчас же! Believe me, your reverence, I had no precise knowledge of the details that have just come to light, I was unwilling to believe them, and I learn for the first time.... A father is jealous of his son's relation with a woman of loose behaviour and intrigues with the creature to get his son into prison! This is the company in which I have been forced to be present! I was deceived. I declare to you all that I was as much deceived as anyone." Ваше преподобие, поверьте, что я всех обнаруженных здесь подробностей в точности не знал, не хотел им верить и только теперь в первый раз узнаю... Отец ревнует сына к скверного поведения женщине и сам с этою же тварью сговаривается засадить сына в тюрьму... И вот в такой-то компании меня принудили сюда явиться... Я обманут, я заявляю всем, что обманут не меньше других... "Dmitri Fyodorovitch," yelled Fyodor Pavlovitch suddenly, in an unnatural voice, "if you were not my son I would challenge you this instant to a duel... with pistols, at three paces... across a handkerchief," he ended, stamping with both feet. - Дмитрий Федорович! - завопил вдруг каким-то не своим голосом Федор Павлович, - если бы только вы не мой сын, то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! через платок! - кончил он, топая обеими ногами. With old liars who have been acting all their lives there are moments when they enter so completely into their part that they tremble or shed tears of emotion in earnest, although at that very moment, or a second later, they are able to whisper to themselves, Есть у старых лгунов, всю жизнь свою проактерствовавших, минуты, когда они до того зарисуются, что уже воистину дрожат и плачут от волнения, несмотря на то, что даже в это самое мгновение (или секунду только спустя) могли бы сами шепнуть себе: "You know you are lying, you shameless old sinner! You're acting now, in spite of your 'holy' wrath." "Ведь ты лжешь, старый бесстыдник, ведь ты актер и теперь, несмотря на весь твой "святой" гнев и "святую" минуту гнева". Dmitri frowned painfully, and looked with unutterable contempt at his father. Дмитрий Федорович страшно нахмурился и с невыразимым презрением поглядел на отца. "I thought... I thought," he said. in a soft and, as it were, controlled voice, "that I was coming to my native place with the angel of my heart, my betrothed, to cherish his old age, and I find nothing but a depraved profligate, a despicable clown!" -Я думал... я думал, - как-то тихо и сдержанно проговорил он, - что приеду на родину с ангелом души моей, невестою моей, чтобы лелеять его старость, а вижу лишь развратного сладострастника и полнейшего комедианта! "A duel!" yelled the old wretch again, breathless and spluttering at each syllable. "And you, Pyotr Alexandrovitch Miusov, let me tell you that there has never been in all your family a loftier, and more honest- you hear- more honest woman than this 'creature,' as you have dared to call her! - На дуэль! - завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгая с каждым словом слюной. - А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что, может быть, во всем вашем роде нет и не было выше и честнее - слышите, честнее - женщины, как эта, по-вашему, тварь, как вы осмелились сейчас назвать ее! And you, Dmitri Fyodorovitch, have abandoned your betrothed for that 'creature,' so you must yourself have thought that your betrothed couldn't hold a candle to her. That's the woman called a "creature" А вы, Дмитрий Федорович, на эту же "тварь" вашу невесту променяли, стало быть, сами присудили, что и невеста ваша подошвы ее не стоит, вот какова эта тварь! "Shameful!" broke from Father Iosif. - Стыдно! - вырвалось вдруг у отца Иосифа. "Shameful and disgraceful!" Kalganov, flushing crimson cried in a boyish voice, trembling with emotion. He had been silent till that moment. - Стыдно и позорно! - своим отроческим голосом, дрожащим от волнения, и весь покраснев, крикнул вдруг Калганов, все время молчавший. "Why is such a man alive?" Dmitri, beside himself with rage, growled in a hollow voice, hunching up his shoulders till he looked almost deformed. "Tell me, can he be allowed to go on defiling the earth?" He looked round at everyone and pointed at the old man. - Зачем живет такой человек! - глухо прорычал Дмитрий Федорович, почти уже в исступлении от гнева, как-то чрезвычайно приподняв плечи и почти от того сгорбившись, - нет, скажите мне, можно ли еще позволить ему бесчестить собою землю, - оглядел он всех, указывая на старика рукой. He spoke evenly and deliberately. Он говорил медленно и мерно. "Listen, listen, monks, to the parricide!" cried Fyodor Pavlovitch, rushing up to Father Iosif. "That's the answer to your 'shameful!' - Слышите ли, слышите ли вы, монахи, отцеубийцу, - набросился Федор Павлович на отца Иосифа. - Вот ответ на ваше "стыдно"! What is shameful? Что стыдно? That 'creature,' that 'woman of loose behaviour' is perhaps holier than you are yourselves, you monks who are seeking salvation! Эта "тварь", эта "скверного поведения женщина", может быть, святее вас самих, господа спасающиеся иеромонахи! She fell perhaps in her youth, ruined by her environment. But she loved much, and Christ himself forgave the woman 'who loved much.'" Она, может быть, в юности пала, заеденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христос простил... "It was not for such love Christ forgave her," broke impatiently from the gentle Father Iosif. -Христос не за такую любовь простил...-вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа. "Yes, it was for such, monks, it was! - Нет, за такую, за эту самую, монахи, за эту! You save your souls here, eating cabbage, and think you are the righteous. Вы здесь на капусте спасаетесь и думаете, что праведники! You eat a gudgeon a day, and you think you bribe God with gudgeon." Пескариков кушаете, в день по пескарику, и думаете пескариками Бога купить! "This is unendurable!" was heard on all sides in the cell. - Невозможно, невозможно! - слышалось в келье со всех сторон. But this unseemly scene was cut short in a most unexpected way. Но вся эта дошедшая до безобразия сцена прекратилась самым неожиданным образом. Father Zossima Father Zossima rose suddenly from his seat. Вдруг поднялся с места старец. Almost distracted with anxiety for the elder and everyone else, Alyosha succeeded, however, in supporting him by the arm. Совсем почти потерявшийся от страха за него и за всех, Алеша успел, однако, поддержать его за руку. Father Zossima moved towards Dmitri and reaching him sank on his knees before him. Старец шагнул по направлению к Дмитрию Федоровичу и, дойдя до него вплоть, опустился пред ним на колени. Alyosha thought that he had fallen from weakness, but this was not so. Алеша подумал было, что он упал от бессилия, но это было не то. The elder distinctly and deliberately bowed down at Dmitri's feet till his forehead touched the floor. Став на колени, старец поклонился Дмитрию Федоровичу в ноги полным, отчетливым, сознательным поклоном и даже лбом своим коснулся земли. Alyosha was so astounded that he failed to assist him when he got up again. Алеша был так изумлен, что даже не успел поддержать его, когда тот поднимался. There was a faint smile on his lips. Слабая улыбка чуть-чуть блестела на его губах. "Good-bye! - Простите! Forgive me, all of you" he said, bowing on all sides to his guests. Простите все! - проговорил он, откланиваясь на все стороны своим гостям. Dmitri stood for a few moments in amazement. Bowing down to him- what did it mean? Дмитрий Федорович стоял несколько мгновений как пораженный: ему поклон в ноги - что такое? Suddenly he cried aloud, Наконец вдруг вскрикнул: "Oh God!" hid his face in his hands, and rushed out of the room. "О Боже!" - и, закрыв руками лицо, бросился вон из комнаты. All the guests flocked out after him, in their confusion not saying good-bye, or bowing to their host. За ним повалили гурьбой и все гости, от смущения даже не простясь и не откланявшись хозяину. Only the monks went up to him again for a blessing. Одни только иеромонахи опять подошли под благословение. "What did it mean, falling at his feet like that? Was it symbolic or what?" said Fyodor Pavlovitch, suddenly quieted and trying to reopen conversation without venturing to address anybody in particular. - Это что же он в ноги-то, это эмблема какая-нибудь? - попробовал было разговор начать вдруг почему-то присмиревший Федор Павлович, ни к кому, впрочем, не осмеливаясь обратиться лично. They were all passing out of the precincts of the hermitage at the moment. Они все выходили в эту минуту из ограды скита. "I can't answer for a madhouse and for madmen," Miusov answered at once ill-humouredly, "but I will spare myself your company, Fyodor Pavlovitch, and, trust me, for ever. - Я за сумасшедший дом и за сумасшедших не отвечаю, - тотчас же озлобленно ответил Миусов, - но зато избавлю себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда. Where's that monk?" Где этот давешний монах?.. "That monk," that is, the monk who had invited them to dine with the Superior, did not keep them waiting. Но "этот монах", то есть тот, который приглашал их давеча на обед к игумену, ждать себя не заставил. He met them as soon as they came down the steps from the elder's cell, as though he had been waiting for them all the time. Он тут же встретил гостей, тотчас же как они сошли с крылечка из кельи старца, точно дожидал их все время. "Reverend Father, kindly do me a favour. Convey my deepest respect to the Father Superior, apologise for me, personally, Miusov, to his reverence, telling him that I deeply regret that owing to unforeseen circumstances I am unable to have the honour of being present at his table, greatly I should desire to do so," Miusov said irritably to the monk. - Сделайте одолжение, почтенный отец, засвидетельствуйте все мое глубокое уважение отцу игумену и извините меня лично, Миусова, пред его высокопреподобием в том, что по встретившимся внезапно непредвиденным обстоятельствам ни за что не могу иметь честь принять участие в его трапезе, несмотря на все искреннейшее желание мое, - раздражительно проговорил монаху Петр Александрович. "And that unforeseen circumstance, of course, is myself," Fyodor Pavlovitch cut in immediately. "Do you hear, Father; this gentleman doesn't want to remain in my company or else he'd come at once. - А ведь непредвиденное-то обстоятельство - это ведь я! - сейчас же подхватил Федор Павлович. -Слышите, отец, это Петр Александрович со мной не желает вместе оставаться, а то бы он тотчас пошел. And you shall go, Pyotr Alexandrovitch, pray go to the Father Superior and good appetite to you. И пойдете, Петр Александрович, извольте пожаловать к отцу игумену, и - доброго вам аппетита! I will decline, and not you. Знайте, что это я уклонюсь, а не вы. Home, home, I'll eat at home, I don't feel equal to it here, Pyotr Alexandrovitch, my amiable relative." Домой, домой, дома поем, а здесь чувствую себя неспособным, Петр Александрович, мой любезнейший родственник. "I am not your relative and never have been, you contemptible man!" - Не родственник я вам и никогда им не был, низкий вы человек! "I said it on purpose to madden you, because you always disclaim the relationship, though you really are a relation in spite of your shuffling. I'll prove it by the church calendar. As for you, Ivan, stay if you like. I'll send the horses for you later. - Я нарочно и сказал, чтобы вас побесить, потому что вы от родства уклоняетесь, хотя все-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам докажу; за тобой, Иван Федорович, я в свое время лошадей пришлю, оставайся, если хочешь, и ты. Propriety requires you to go to the Father Superior, Pyotr Alexandrovitch, to apologise for the disturbance we've been making...." Вам же, Петр Александрович, даже приличие велит теперь явиться к отцу игумену, надо извиниться в том, что мы с вами там накутили... "Is it true that you are going home? - Да правда ли, что вы уезжаете? Aren't you lying?" Не лжете ли вы? "Pyotr Alexandrovitch! How could I dare after what's happened! - Петр Александрович, как же бы я посмел после того, что случилось! Forgive me, gentlemen, I was carried away! Увлекся, простите, господа, увлекся! And upset besides! И, кроме того, потрясен! And, indeed, I am ashamed. Да и стыдно. Gentlemen, one man has the heart of Alexander of Macedon and another the heart of the little dog Fido. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у другого - как у собачки Фидельки. Mine is that of the little dog Fido. У меня - как у собачки Фидельки. I am ashamed! Обробел! After such an escapade how can I go to dinner, to gobble up the monastery's sauces? Ну как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? I am ashamed, I can't. You must excuse me!" Стыдно, не могу, извините! "The devil only knows, what if he deceives us?" thought Miusov, still hesitating, and watching the retreating buffoon with distrustful eyes. "Черт его знает, а ну как обманывает!" -остановился в раздумье Миусов, следя недоумевающим взглядом за удалявшимся шутом. The latter turned round, and noticing that Miusov was watching him, waved him a kiss. Тот обернулся и, заметив, что Петр Александрович за ним следит, послал ему рукою поцелуй. "Well, are you coming to the Superior?" Miusov asked Ivan abruptly. - Вы-то идете к игумену? - отрывисто спросил Миусов Ивана Федоровича. "Why not? - Почему же нет? I was especially invited yesterday." К тому же я особенно приглашен игуменом еще вчерашнего дня. "Unfortunately I feel myself compelled to go to this confounded dinner," said Miusov with the same irritability, regardless of the fact that the monk was listening. "We ought, at least, to apologise for the disturbance, and explain that it was not our doing. What do you think?" - К несчастию, я действительно чувствую себя почти в необходимости явиться на этот проклятый обед, - все с тою же горькою раздражительностью продолжал Миусов, даже и не обращая внимания, что монашек слушает. -Хоть там-то извиниться надо за то, что мы здесь натворили, и разъяснить, что это не мы... Как вы думаете? "Yes, we must explain that it wasn't our doing. - Да, надо разъяснить, что это не мы. Besides, father won't be there," observed Ivan. К тому же батюшки не будет, - заметил Иван Федорович. "Well, I should hope not! - Да еще же бы с вашим батюшкой! Confound this dinner!" Проклятый этот обед! They all walked on, however. И однако, все шли. The monk listened in silence. Монашек молчал и слушал. On the road through the copse he made one observation however- that the Father Superior had been waiting a long time, and that they were more than half an hour late. Дорогой через песок он только раз лишь заметил, что отец игумен давно уже ожидают и что более получаса опоздали. He received no answer. Ему не ответили. Miusov looked with hatred at Ivan. Миусов с ненавистью посмотрел на Ивана Федоровича. "Here he is, going to the dinner as though nothing had happened," he thought. "A brazen face, and the conscience of a Karamazov!" "А ведь идет на обед как ни в чем не бывало! -подумал он. - Медный лоб и карамазовская совесть". Chapter 7. VII A Young Man Bent on a Career Семинарист-карьерист ALYOSHA helped Father Zossima to his bedroom and seated him on his bed. Алеша довел своего старца в спаленку и усадил на кровать. It was a little room furnished with the bare necessities. There was a narrow iron bedstead, with a strip of felt for a mattress. Это была очень маленькая комнатка с необходимою мебелью; кровать была узенькая, железная, а на ней вместо тюфяка один только войлок. In the corner, under the ikons, was a reading-desk with a cross and the Gospel lying on it. В уголку, у икон, стоял налой, а на нем лежали крест и Евангелие. The elder sank exhausted on the bed. His eyes glittered and he breathed hard. Старец опустился на кровать в бессилии; глаза его блестели, и дышал он трудно. He looked intently at Alyosha, as though considering something. Усевшись, он пристально и как бы обдумывая нечто посмотрел на Алешу. "Go, my dear boy, go. Porfiry is enough for me. - Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Make haste, you are needed there, go and wait at the Father Superior's table." Ты там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи. "Let me stay here," Alyosha entreated. - Благословите здесь остаться, - просящим голосом вымолвил Алеша. "You are more needed there. -Ты там нужнее. There is no peace there. Там миру нет. You will wait, and be of service. Прислужишь и пригодишься. If evil spirits rise up, repeat a prayer. Подымутся беси, молитву читай. And remember, my son"- the elder liked to call him that- "this is not the place for you in the future. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. When it is God's will to call me, leave the monastery. Как только сподобит Бог преставиться мне - и уходи из монастыря. Go away for good." Совсем иди. Alyosha started. Алеша вздрогнул. "What is it? - Чего ты? This is not your place for the time. Не здесь твое место пока. I bless you for great service in the world. Благословляю тебя на великое послушание в миру. Yours will be a long pilgrimage. Много тебе еще странствовать. And you will have to take a wife, too. И ожениться должен будешь, должен. You will have to bear all before you come back. Все должен будешь перенести, пока вновь прибудеши. There will be much to do. А дела много будет. But I don't doubt of you, and so I send you forth. Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. Christ is with you. С тобой Христос. Do not abandon Him and He will not abandon you. Сохрани его, и он сохранит тебя. You will see great sorrow, and in that sorrow you will be happy. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. This is my last message to you: in sorrow seek happiness. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Work, work unceasingly. Работай, неустанно работай. Remember my words, for although I shall talk with you again, not only my days but my hours are numbered." Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены. Alyosha's face again betrayed strong emotion. В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. The corners of his mouth quivered. Углы губ его тряслись. "What is it again?" Father Zossima asked, smiling gently. "The worldly may follow the dead with tears, but here we rejoice over the father who is departing. - Чего же ты снова? - тихо улыбнулся старец. -Пусть мирские слезами провожают своих покойников, а мы здесь отходящему отцу радуемся. We rejoice and pray for him. Радуемся и молим о нем. Leave me, I must pray. Оставь же меня. Молиться надо. Go, and make haste. Ступай и поспеши. Be near your brothers. Около братьев будь. And not near one only, but near both." Да не около одного, а около обоих. Father Zossima raised his hand to bless him. Старец поднял руку благословить. Alyosha could make no protest, though he had a great longing to remain. Возражать было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно хотелось остаться. He longed, moreover, to ask the significance of his bowing to Dmitri, the question was on the tip of his tongue, but he dared not ask it. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка срывался вопрос: "Что пред означал этот земной поклон брату Дмитрию?" - но он не посмел спросить. He knew that the elder would have explained it unasked if he had thought fit. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил, если бы можно было. But evidently it was not his will. Но значит, не было на то его воли. That action had made a terrible impression on Alyosha; he believed blindly in its mysterious significance. А поклон этот страшно поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл. Mysterious, and perhaps awful. Таинственный, а может быть, и ужасный. As he hastened out of the hermatage precincts to reach the monastery in time to serve at the Father Superior's dinner, he felt a sudden pang at his heart, and stopped short. He seemed to hear again Father Zossima's words, foretelling his approaching end. Когда он вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце, и он остановился на месте: пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою. What he had foretold so exactly must infallibly come to pass. Alyosha believed that implicitly. Что предрекал, да еще с такою точностию, старец, то должно было случиться несомненно, Алеша веровал тому свято. But how could he go? He had told him not to weep, and to leave the monastery. Good God! Но как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, Господи! It was long since Alyosha had known such anguish. Давно уже Алеша не испытывал такой тоски. He hurried through the copse that divided the monastery from the hermitage, and unable to bear the burden of his thoughts, he gazed at the ancient pines beside the path. Он пошел поскорее лесом, отделявшим скит от монастыря, и, не в силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки. He had not far to go- about five hundred paces. He expected to meet no one at that hour, but at the first turn of the path he noticed Rakitin. Переход был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот час никто бы не мог и повстречаться, но вдруг на первом изгибе дорожки он заметил Ракитина. He was waiting for someone. Тот поджидал кого-то. "Are you waiting for me?" asked Alyosha, overtaking him. - Не меня ли ждешь? - спросил, поравнявшись с ним, Алеша. "Yes," grinned Rakitin. "You are hurrying to the Father Superior, I know; he has a banquet. - Именно тебя, - усмехнулся Ракитин. -Поспешаешь к отцу игумену. Знаю; у того стол. There's not been such a banquet since the Superior entertained the Bishop and General Pahatov, do you remember? С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого стола еще не было. I shan't be there, but you go and hand the sauces. Я там не буду, а ты ступай, соусы подавай. Tell me one thing, Alexey, what does that vision mean? Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? That's what I want to ask you." Я вот что хотел спросить. "What vision?" - Какой сон? "That bowing to your brother, Dmitri. - А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. And didn't he tap the ground with his forehead, too!" Да еще как лбом-то стукнулся! "You speak of Father Zossima?" - Это ты про отца Зосиму? "Yes, of Father Zossima," - Да, про отца Зосиму. "Tapped the ground?" - Лбом? "Ah, an irreverent expression! - А, непочтительно выразился! Well, what of it? Ну, пусть непочтительно. Anyway, what does that vision mean?" Итак, что же сей сон означает? "I don't know what it means, Misha." - Не знаю, Миша, что значит. "I knew he wouldn't explain it to you There's nothing wonderful about it, of course, only the usual holy mummery. - Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут, конечно, нет ничего, одни бы, кажись, всегдашние благоглупости. But there was an object in the performance. Но фокус был проделан нарочно. All the pious people in the town will talk about it and spread the story through the province, wondering what it meant. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии разнесут: "Что, дескать, сей сон означает?" To my thinking the old man really has a keen nose; he sniffed a crime. По-моему, старик действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Your house stinks of it." Смердит у вас. Rakitin evidently had something he was eager to speak of. - Какую уголовщину? Ракитину видимо хотелось что-то высказать. "It'll be in your family, this crime. - В вашей семейке она будет, эта уголовщина. Between your brothers and your rich old father. Случится она между твоими братцами и твоим богатеньким батюшкой. So Father Zossima flopped down to be ready for what may turn up. Вот отец Зосима и стукнулся лбом на всякий будущий случай. If something happens later on, it'll be: Потом что случится: 'Ah, the holy man foresaw it, prophesied it!' though it's a poor sort of prophecy, flopping like that. "Ах, ведь это старец святой предрек, напророчествовал", - хотя какое бы в том пророчество, что он лбом стукнулся? 'Ah, but it was symbolic,' they'll say, 'an allegory,' and the devil knows what all! Нет, это, дескать, эмблема была, аллегория, и черт знает что! It'll be remembered to his glory: 'He predicted the crime and marked the criminal!' Расславят, запомнят: преступление, дескать, предугадал, преступника отметил. That's always the way with these crazy fanatics; they cross themselves at the tavern and throw stones at the temple. У юродивых и все так: на кабак крестится, а в храм камнями мечет. Like your elder, he takes a stick to a just man and falls at the feet of a murderer." Так и твой старец: праведника палкой вон, а убийце в ноги поклон. "What crime? - Какое преступление? Какому убийце? What do you mean?" Alyosha stopped dead. Rakitin stopped, too. Что ты? - Алеша стал как вкопанный, остановился и Ракитин. "What murderer? - Какому? As though you didn't know! Быдто не знаешь? I'll bet you've thought of it before. Бьюсь об заклад, что ты сам уж об этом думал. That's interesting, too, by the way. Listen, Alyosha, you always speak the truth, though you're always between two stools. Have you thought of it or not? Answer." Кстати, это любопытно: слушай, Алеша, ты всегда правду говоришь, хотя всегда между двух стульев садишься: думал ты об этом или не думал, отвечай? "I have," answered Alyosha in a low voice. - Думал, - тихо ответил Алеша. Even Rakitin was taken aback. Даже Ракитин смутился. "What? - Что ты? Have you really?" he cried. Да неужто и ты уж думал? - вскричал он. "I... I've not exactly thought it," muttered Alyosha, "but directly you began speaking so strangely, I fancied I had thought of it myself." - Я... я не то чтобы думал, - пробормотал Алеша, -а вот как ты сейчас стал про это так странно говорить, то мне и показалось, что я про это сам думал. "You see? (And how well you expressed it!) Looking at your father and your brother Mitya to-day you thought of a crime. - Видишь (и как ты это ясно выразил), видишь? Сегодня, глядя на папашу и на братца Митеньку, о преступлении подумал? Then I'm not mistaken?" Стало быть, не ошибаюсь же я? "But wait, wait a minute," Alyosha broke in uneasily, "What has led you to see all this? - Да подожди, подожди, - тревожно прервал Алеша, - из чего ты-то все это видишь?.. Why does it interest you? That's the first question." Почему это тебя так занимает, вот первое дело? "Two questions, disconnected, but natural. - Два вопроса раздельные, но естественные. I'll deal with them separately. Отвечу на каждый порознь. What led me to see it? Почему вижу? I shouldn't have seen it, if I hadn't suddenly understood your brother Dmitri, seen right into the very heart of him all at once. Ничего я бы тут не видел, если бы Дмитрия Федоровича, брата твоего, вдруг сегодня не понял всего как есть, разом и вдруг, всего как он есть. I caught the whole man from one trait. По какой-то одной черте так и захватил его разом всего. These very honest but passionate people have a line which mustn't be crossed. У этих честнейших, но любострастных людей есть черта, которую не переходи. If it were, he'd run at your father with a knife. Не то - не то он и папеньку ножом пырнет. But your father's a drunken and abandoned old sinner, who can never draw the line- if they both themselves go, they'll both come to grief." А папенька пьяный и невоздержный беспутник, никогда и ни в чем меры не понимал - не удержатся оба, и бух оба в канаву... "No, Misha, no. If that's all, you've reassured me. - Нет, Миша, нет, если только это, так ты меня ободрил. It won't come to that." До того не дойдет. "But why are you trembling? - А чего ты весь трясешься? Let me tell you; he may be honest, our Mitya (he is stupid, but honest), but he's- a sensualist. Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он -сладострастник. That's the very definition and inner essence of him. Вот его определение и вся внутренняя суть. It's your father has handed him on his low sensuality. Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Do you know, I simply wonder at you, Alyosha, how you can have kept your purity. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник? You're a Karamazov too, you know! Ведь и ты Карамазов! In your family sensuality is carried to a disease. Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено. But now, these three sensualists are watching one another, with their knives in their belts. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и следят... с ножами за сапогом. The three of them are knocking their heads together, and you may be the fourth." Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый. "You are mistaken about that woman. -Ты про эту женщину ошибаешься. Dmitri despises her," said Alyosha, with a sort of shudder. Дмитрий ее... презирает, - как-то вздрагивая, проговорил Алеша. "Grushenka? - Грушеньку-то? No, brother, he doesn't despise her. Нет, брат, не презирает. Since he has openly abandoned his betrothed for her, he doesn't despise her. Уж когда невесту свою въявь на нее променял, то не презирает. There's something here, my dear boy, that you don't understand yet. Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не поймешь. A man will fall in love with some beauty, with a woman's body, or even with a part of a woman's body (a sensualist can understand that), and he'll abandon his own children for her, sell his father and mother, and his country, Russia, too. If he's honest, he'll steal; if he's humane, he'll murder; if he's faithful, he'll deceive. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток - зарежет, будучи верен - изменит. Pushkin, the poet of women's feet, sung of their feet in his verse. Others don't sing their praises, but they can't look at their feet without a thrill- and it's not only their feet. Contempt's no help here, brother, even if he did despise Grushenka. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но ведь не одни ножки... Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и презирал Грушеньку. He does, but he can't tear himself away." И презирает, да оторваться не может. "I understand that," Alyosha jerked out suddenly. - Я это понимаю, - вдруг брякнул Алеша. "Really? - Быдто? Well, I dare say you do understand, since you blurt it out at the first word," said Rakitin, malignantly. "That escaped you unawares, and the confession's the more precious. И впрямь, стало быть, ты это понимаешь, коли так с первого слова брякнул, что понимаешь, - с злорадством проговорил Ракитин. - Ты это нечаянно брякнул, это вырвалось. So it's a familiar subject; you've thought about it already, about sensuality, I mean! Тем драгоценнее признание: стало быть, тебе уж знакомая тема, об этом уж думал, о сладострастье-то. Oh, you virgin soul! Ах ты, девственник! You're a quiet one, Alyosha, you're a saint, I know, but the devil only knows what you've thought about, and what you know already! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! You are pure, but you've been down into the depths.... I've been watching you a long time. Девственник, а уж такую глубину прошел, - я тебя давно наблюдаю. You're a Karamazov yourself; you're a thorough Karamazov- no doubt birth and selection have something to answer for. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне - стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор. You're a sensualist from your father, a crazy saint from your mother. По отцу сладострастник, по матери юродивый. Why do you tremble? Чего дрожишь? Is it true, then? Аль правду говорю? Do you know, Grushenka has been begging me to bring you along. 'I'll pull off his cassock,' she says. Знаешь что: Грушенька просила меня: "Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску стащу". You can't think how she keeps begging me to bring you. Да ведь как просила-то: приведи да приведи! I wondered why she took such an interest in you. Подумал только: чем ты это ей так любопытен? Do you know, she's an extraordinary woman, too!" Знаешь, необычайная и она женщина тоже! "Thank her and say I'm not coming," said Alyosha, with a strained smile. "Finish what you were saying, Misha. I'll tell you. my idea after." - Кланяйся, скажи, что не приду, - криво усмехнулся Алеша. - Договаривай, Михаил, о чем зачал, я тебе потом мою мысль скажу. "There's nothing to finish. It's all clear. - Чего тут договаривать, все ясно. It's the same old tune, brother. Все это, брат, старая музыка. If even you are a sensualist at heart, what of your brother, Ivan? Если уж и ты сладострастника в себе заключаешь, то что же брат твой Иван, единоутробный? He's a Karamazov, too. Ведь и он Карамазов. What is at the root of all you Karamazovs is that you're all sensual, grasping and crazy! В этом весь ваш карамазовский вопрос заключается: сладострастники, стяжатели и юродивые! Your brother Ivan writes theological articles in joke, for some idiotic, unknown motive of his own, though he's an atheist, and he admits it's a fraud himself-that's your brother Ivan. Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается - брат твой этот, Иван. He's trying to get Mitya's betrothed for himself, and I fancy he'll succeed, too. Кроме того, от братца Мити невесту себе отбивает, ну и этой цели кажется, что достигнет. And what's more, it's with Mitya's consent. For Mitya will surrender his betrothed to him to be rid of her, and escape to Grushenka. Да еще как: с согласия самого Митеньки, потому что Митенька сам ему невесту свою уступает, чтобы только отвязаться от нее да уйти поскорей к Грушеньке. And he's ready to do that in spite of all his nobility and disinterestedness. Observe that. И все это при всем своем благородстве и бескорыстии, заметь себе это. Those are the most fatal people! Вот эти-то люди самые роковые и есть! Who the devil can make you out? He recognises his vileness and goes on with it! Черт вас разберет после этого: сам подлость свою сознает и сам в подлость лезет! Let me tell you, too, the old man, your father, is standing in Mitya's way now. Слушай дальше: Митеньке теперь пересекает дорогу старикашка отец. He has suddenly gone crazy over Grushenka. His mouth waters at the sight of her. Ведь тот по Грушеньке с ума вдруг сошел, ведь у него слюна бежит, когда на нее глядит только. It's simply on her account he made that scene in the cell just now, simply because Miusov called her an 'abandoned creature.' Ведь это он только из-за нее одной в келье сейчас скандал такой сделал, за то только, что Миусов ее беспутною тварью назвать осмелился. He's worse than a tom-cat in love. Влюбился хуже кошки. At first she was only employed by him in connection with his taverns and in some other shady business, but now he has suddenly realised all she is and has gone wild about her. He keeps pestering her with his offers, not honourable ones, of course. Прежде она ему тут только по делишкам каким-то темным да кабачным на жалованье прислуживала, а теперь вдруг догадался и разглядел, остервенился, с предложениями лезет, не с честными конечно. And they'll come into collision, the precious father and son, on that path! Ну и столкнутся же они, папенька с сыночком, на этой дорожке. But Grushenka favours neither of them, she's still playing with them, and teasing them both, considering which she can get most out of. For though she could filch a lot of money from the papa he wouldn't marry her, and maybe he'll turn stingy in the end, and keep his purse shut. А Грушенька ни тому, ни другому; пока еще виляет да обоих дразнит, высматривает, который выгоднее, потому хоть у папаши можно много денег тяпнуть, да ведь зато он не женится, а пожалуй, так под конец ожидовеет и запрет кошель. That's where Mitya's value comes in; he has no money, but he's ready to marry her. В таком случае и Митенька свою цену имеет; денег у него нет, но зато способен жениться. Yes, ready to marry her! to abandon his betrothed, a rare beauty, Katerina Ivanovna, who's rich, and the daughter of a colonel, and to marry Grushenka, who has been the mistress of a dissolute old merchant, Samsonov, a coarse, uneducated, provincial mayor. Да-с, способен жениться! Бросить невесту, несравненную красоту, Катерину Ивановну, богатую, дворянку и полковничью дочь, и жениться на Грушеньке, бывшей содержанке старого купчишки, развратного мужика и городского головы Самсонова. Some murderous conflict may well come to pass from all this, and that's what your brother Ivan is waiting for. It would suit him down to the ground. He'll carry off Katerina Ivanovna, for whom he is languishing, and pocket her dowry of sixty thousand. Из всего сего действительно может столкновение произойти уголовное. А этого брат твой Иван и ждет, тут он и в малине: и Катерину Ивановну приобретет, по которой сохнет, да и шестьдесят ее тысяч приданого тяпнет. That's very alluring to start with, for a man of no consequence and a beggar. Маленькому-то человечку и голышу, как он, это и весьма прельстительно для начала. And, take note, he won't be wronging Mitya, but doing him the greatest service. И ведь заметь себе: не только Митю не обидит, но даже по гроб одолжит. For I know as a fact that Mitya only last week, when he was with some Gipsy girls drunk in a tavern, cried out aloud that he was unworthy of his betrothed, Katya, but that his brother Ivan, he was the man who deserved her. Ведь я наверно знаю, что Митенька сам и вслух, на прошлой неделе еще, кричал в трактире пьяный, с цыганками, что недостоин невесты своей Катеньки, а брат Иван - так вот тот достоин. And Katerina Ivanovna will not in the end refuse such a fascinating man as Ivan. She's hesitating between the two of them already. А сама Катерина Ивановна уж, конечно, такого обворожителя, как Иван Федорович, под конец не отвергнет; ведь она уж и теперь между двумя ими колеблется. And how has that Ivan won you all, so that you all worship him? И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним благоговеете? He is laughing at you, and enjoying himself at your expense." А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу и на ваш счет лакомствую. "How do you know? - Почему ты все это знаешь? How can you speak so confidently?" Alyosha asked sharply, frowning. Почему так утвердительно говоришь? - резко и нахмурившись спросил вдруг Алеша. "Why do you ask, and are frightened at my answer? - А почему ты теперь спрашиваешь и моего ответа вперед боишься? It shows that you know I'm speaking the truth." Значит, сам соглашаешься, что я правду сказал. "You don't like Ivan. -Ты Ивана не любишь. Ivan wouldn't be tempted by money." Иван не польстится на деньги. "Really? - Быдто? And the beauty of Katerina Ivanovna? А красота Катерины Ивановны? It's not only the money, though a fortune of sixty thousand is an attraction." Не одни же тут деньги, хотя и шестьдесят тысяч вещь прельстительная. "Ivan is above that. - Иван выше смотрит. He wouldn't make up to anyone for thousands. Иван и на тысячи не польстится. It is not money, it's not comfort Ivan is seeking. Иван не денег, не спокойствия ищет. Perhaps it's suffering he is seeking." Он мучения, может быть, ищет. "What wild dream now? - Это еще что за сон? Oh, you- aristocrats!" Ах вы... дворяне! "Ah, Misha, he has a stormy spirit. - Эх, Миша, душа его бурная. His mind is in bondage. Ум его в плену. He is haunted by a great, unsolved doubt. В нем мысль великая и неразрешенная. He is one of those who don't want millions, but an answer to their questions." Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить. "That's plagiarism, Alyosha. - Литературное воровство, Алешка. You're quoting your elder's phrases. Ты старца своего перефразировал. Ah, Ivan has set you a problem!" cried Rakitin, with undisguised malice. Эк ведь Иван вам загадку задал! - с явною злобой крикнул Ракитин. His face changed, and his lips twitched. "And the problem's a stupid one. It is no good guessing it. Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. - Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Rack your brains- you'll understand it. Пошевели мозгами - поймешь. His article is absurd and ridiculous. Статья его смешна и нелепа. And did you hear his stupid theory just now: if there's no immortality of the soul, then there's no virtue, and everything is lawful. (And by the way, do you remember how your brother Mitya cried out: А слышал давеча его глупую теорию: "Нет бессмертия души, так нет и добродетели, значит, все позволено". (А братец-то Митенька, кстати, помнишь, как крикнул: 'I will remember!') An attractive theory for scoundrels!- (I'm being abusive, that's stupid.) Not for scoundrels, but for pedantic poseurs, 'haunted by profound, unsolved doubts.' "Запомню!") Соблазнительная теория подлецам... Я ругаюсь, это глупо... не подлецам, а школьным фанфаронам с "неразрешимою глубиной мыслей". He's showing off, and what it all comes to is, 'on the one hand we cannot but admit' and 'on the other it must be confessed!' Хвастунишка, а суть-то вся: "С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой - нельзя не сознаться!" His whole theory is a fraud! Вся его теория - подлость! Humanity will find in itself the power to live for virtue even without believing in immortality. Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! It will find it in love for freedom, for equality, for fraternity." В любви к свободе, к равенству, братству найдет... Rakitin could hardly restrain himself in his heat, but, suddenly, as though remembering something, he stopped short. Ракитин разгорячился, почти не мог сдержать себя. Но вдруг, как бы вспомнив что-то, остановился. "Well, that's enough," he said, with a still more crooked smile. "Why are you laughing? - Ну довольно, - еще кривее улыбнулся он, чем прежде. - Чего ты смеешься? Do you think I'm a vulgar fool?" Думаешь, что я пошляк? "No, I never dreamed of thinking you a vulgar fool. - Нет, я и не думал думать, что ты пошляк. You are clever but... never mind, I was silly to smile. Ты умен, но... оставь, это я сдуру усмехнулся. I understand your getting hot about it, Misha. Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша. I guess from your warmth that you are not indifferent to Katerina Ivanovna yourself; I've suspected that for a long time, brother, that's why you don't like my brother Ivan. По твоему увлечению я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Ивановне, я, брат, это давно подозревал, а потому и не любишь брата Ивана. Are you jealous of him?" Ты к нему ревнуешь? "And jealous of her money, too? -И к ее денежкам тоже ревную? Won't you add that?" Прибавляй, что ли? "I'll say nothing about money. I am not going to insult you." - Нет, я ничего о деньгах не прибавлю, я не стану тебя обижать. "I believe it, since you say so, but confound you, and your brother Ivan with you. - Верю, потому что ты сказал, но черт вас возьми опять-таки с твоим братом Иваном! Don't you understand that one might very well dislike him, apart from Katerina Ivanovna. Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма не любить. And why the devil should I like him? И за что я его стану любить, черт возьми! He condescends to abuse me, you know. Ведь удостоивает же он меня сам ругать. Why haven't I a right to abuse him?" Почему же я его не имею права ругать? "I never heard of his saying anything about you, good or bad. He doesn't speak of you at all." - Я никогда не слыхал, чтоб он хоть что-нибудь сказал о тебе, хорошего или дурного; он совсем о тебе не говорит. "But I heard that the day before yesterday at Katerina Ivanovna's he was abusing me for all he was worth-you see what an interest he takes in your humble servant. - А я так слышал, что третьего дня у Катерины Ивановны он отделывал меня на чем свет стоит -вот до чего интересовался вашим покорным слугой. And which is the jealous one after that, brother, I can't say. И кто, брат, кого после этого ревнует - не знаю! He was so good as to express the opinion that, if I don't go in for the career of an archimandrite in the immediate future and don't become a monk, I shall be sure to go to Petersburg and get on to some solid magazine as a reviewer, that I shall write for the next ten years, and in the end become the owner of the magazine, and bring it out on the liberal and atheistic side, with a socialistic tinge, with a tiny gloss of socialism, but keeping a sharp lookout all the time, that is, keeping in with both sides and hoodwinking the fools. Изволил выразить мысль, что если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток и в конце концов переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам. According to your brother's account, the tinge of socialism won't hinder me from laying by the proceeds and investing them under the guidance of some Jew, till at the end of my career I build a great house in Petersburg and move my publishing offices to it, and let out the upper stories to lodgers. Конец карьеры моей, по толкованию твоего братца, в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь жидишки, до тех пор, пока не выстрою капитальный дом в Петербурге, с тем чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов. He has even chosen the place for it, near the new stone bridge across the Neva, which they say is to be built in Petersburg." Даже место дому назначил: у Нового Каменного моста через Неву, который проектируется, говорят, в Петербурге, с Литейной на Выборгскую... "Ah, Misha, that's just what will really happen, every word of it," cried Alyosha, unable to restrain a good-humoured smile. - Ах, Миша, ведь это, пожалуй, как есть все и сбудется, до последнего даже слова! - вскричал вдруг Алеша, не удержавшись и весело усмехаясь. "You are pleased to be sarcastic, too, Alexey Fyodorovitch." - И вы в сарказмы пускаетесь, Алексей Федорович. "No, no, I'm joking, forgive me. - Нет, нет, я шучу, извини. I've something quite different in my mind. У меня совсем другое на уме. But, excuse me, who can have told you all this? Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог о них слышать. You can't have been at Katerina Ivanovna's yourself when he was talking about you?" Ты не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил? "I wasn't there, but Dmitri Fyodorovitch was; and I heard him tell it with my own ears; if you want to know, he didn't tell me, but I overheard him, unintentionally, of course, for I was sitting in Grushenka's bedroom and I couldn't go away because Dmitri Fyodorovitch was in the next room." - Меня не было, зато был Дмитрий Федорович, и я слышал это своими ушами от Дмитрия же Федоровича, то есть, если хочешь, он не мне говорил, а я подслушал, разумеется поневоле, потому что у Грушеньки в ее спальне сидел и выйти не мог все время, пока Дмитрий Федорович в следующей комнате находился. "Oh yes, I'd forgotten she was a relation of yours." - Ах да, я и забыл, ведь она тебе родственница... "A relation! - Родственница? That Grushenka a relation of mine!" cried Rakitin, turning crimson. "Are you mad? Это Грушенька-то мне родственница? - вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. - Да ты с ума спятил, что ли? You're out of your mind!" Мозги не в порядке. "Why, isn't she a relation of yours? - А что? Разве не родственница? I heard so." Я так слышал... "Where can you have heard it? -Где ты мог это слышать? You Karamazovs brag of being an ancient, noble family, though your father used to run about playing the buffoon at other men's tables, and was only admitted to the kitchen as a favour. Нет, вы, господа Карамазовы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тогда как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милости на кухне числился. I may be only a priest's son, and dirt in the eyes of noblemen like you, but don't insult me so lightly and wantonly. Положим, я только поповский сын и тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так весело и беспутно. I have a sense of honour, too, Alexey Fyodorovitch, I couldn't be a relation of Grushenka, a common harlot. I beg you to understand that!" У меня тоже честь есть, Алексей Федорович. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, прошу понять-с! Rakitin was intensely irritated. Ракитин был в сильном раздражении. "Forgive me, for goodness' sake, I had no idea... besides... how can you call her a harlot? - Извини меня ради Бога, я никак не мог предполагать, и притом какая она публичная? Is she... that sort of woman?" Alyosha flushed suddenly. "I tell you again, I heard that she was a relation of yours. Разве она... такая? - покраснел вдруг Алеша. -Повторяю тебе, я так слышал, что родственница. You often go to see her, and you told me yourself you're not her lover. I never dreamed that you of all people had such contempt for her! Ты к ней часто ходишь и сам мне говорил, что ты с нею связей любви не имеешь... Вот я никогда не думал, что уж ты-то ее так презираешь! Does she really deserve it?" Да неужели она достойна того? "I may have reasons of my own for visiting her. That's not your business. - Если я ее посещаю, то на то могу иметь свои причины, ну и довольно с тебя. But as for relationship, your brother, or even your father, is more likely to make her yours than mine. А насчет родства, так скорей твой братец али даже сам батюшка навяжет ее тебе, а не мне, в родню. Well, here we are. Ну вот и дошли. You'd better go to the kitchen. Ступай-ка на кухню лучше. Hullo! what's wrong, what is it? Ай! что тут такое, что это? Are we late? Аль опоздали? They can't have finished dinner so soon! Да не могли же они так скоро отобедать? Have the Karamazovs been making trouble again? Аль тут опять что Карамазовы напрокудили? No doubt they have. Наверно так. Here's your father and your brother Ivan after him. Вот и батюшка твой, и Иван Федорович за ним. They've broken out from the Father Superior's. Это они от игумена вырвались. And look, Father Isidor's shouting out something after them from the steps. Вон отец Исидор с крыльца кричит им что-то вослед. And your father's shouting and waving his arms. I expect he's swearing. Да и батюшка твой кричит и руками махает, верно бранится. Bah, and there goes Miusov driving away in his carriage. You see, he's going. Ба, да вон и Миусов в коляске уехал, видишь, едет. And there's old Maximov running!- there must have been a row. There can't have been any dinner. Вот и Максимов-помещик бежит - да тут скандал; значит, не было обеда! Surely they've not been beating the Father Superior! Уж не прибили ли они игумена? Or have they, perhaps, been beaten? Али их, пожалуй, прибили? It would serve them right!" Вот бы стоило!.. There was reason for Rakitin's exclamations. Ракитин восклицал не напрасно. There had been a scandalous, an unprecedented scene. Скандал действительно произошел, неслыханный и неожиданный. It had all come from the impulse of a moment. Все произошло "по вдохновению". Chapter 8. VIII The Scandalous Scene Скандал MIUSOV, as a man of breeding and delicacy, could not but feel some inward qualms, when he reached the Father Superior's with Ivan: he felt ashamed of having lost his temper. Когда Миусов и Иван Федорович входили уже к игумену, то в Петре Александровиче, как в искренно порядочном и деликатном человеке, быстро произошел один деликатный в своем роде процесс, ему стало стыдно сердиться. He felt that he ought to have disdained that despicable wretch, Fyodor Pavlovitch, too much to have been upset by him in Father Zossima's cell, and so to have forgotten himself. Он почувствовал про себя, что дрянного Федора Павловича, в сущности, должен бы был он до того не уважать, что не следовало бы ему терять свое хладнокровие в келье старца и так самому потеряться, как оно вышло. "The monks were not to blame, in any case," he reflected, on the steps. "And if they're decent people here (and the Father Superior, I understand, is a nobleman) why not be friendly and courteous with them? "По крайней мере монахи-то уж тут не виноваты ни в чем, - решил он вдруг на крыльце игумена, - а если и тут порядочный народ (этот отец Николай игумен тоже, кажется, из дворян), то почему же не быть с ними милым, любезным и вежливым?.. I won't argue, I'll fall in with everything, I'll win them by politeness, and... and... show them that I've nothing to do with that Aesop, that buffoon, that Pierrot, and have merely been taken in over this affair, just as they have." Спорить не буду, буду даже поддакивать, завлеку любезностью и... и... наконец, докажу им, что я не компания этому Эзопу, этому шуту, этому пьеро и попался впросак точно так же, как и они все..." He determined to drop his litigation with the monastery, and relinquish his claims to the wood-cutting and fishery rights at once. He was the more ready to do this because the rights had become much less valuable, and he had indeed the vaguest idea where the wood and river in question were. Спорные же порубки в лесу и эту ловлю рыбы (где все это - он и сам не знал) он решил им уступить окончательно, раз навсегда, сегодня же, тем более что все это очень немногого стоило, и все свои иски против монастыря прекратить. These excellent intentions were strengthened when he entered the Father Superior's dining-room, though, strictly speaking, it was not a dining-room, for the Father Superior had only two rooms altogether; they were, however, much larger and more comfortable than Father Zossima's. Все эти благие намерения еще более укрепились, когда они вступили в столовую отца игумена. Столовой у того, впрочем, не было, потому что было у него всего по-настоящему две комнаты во всем помещении, правда гораздо обширнейшие и удобнейшие, чем у старца. But there was no great luxury about the furnishing of these rooms either. The furniture was of mahogany, covered with leather, in the old-fashioned style of 1820 the floor was not even stained, but everything was shining with cleanliness, and there were many choice flowers in the windows; the most sumptuous thing in the room at the moment was, of course, the beautifully decorated table. The cloth was clean, the service shone; there were three kinds of well-baked bread, two bottles of wine, two of excellent mead, and a large glass jug of kvas- both the latter made in the monastery, and famous in the neighbourhood. Но убранство комнат также не отличалось особым комфортом: мебель была кожаная, красного дерева, старой моды двадцатых годов; даже полы были некрашеные; зато все блистало чистотой, на окнах было много дорогих цветов; но главную роскошь в эту минуту, естественно, составлял роскошно сервированный стол, хотя, впрочем, и тут говоря относительно: скатерть была чистая, посуда блестящая; превосходно выпеченный хлеб трех сортов, две бутылки вина, две бутылки великолепного монастырского меду и большой стеклянный кувшин с монастырским квасом, славившимся в околотке. There was no vodka. Водки не было вовсе. Rakitin related afterwards that there were five dishes: fish-soup made of sterlets, served with little fish patties; then boiled fish served in a special way; then salmon cutlets, ice pudding and compote, and finally, blanc-mange. Ракитин повествовал потом, что обед приготовлен был на этот раз из пяти блюд: была уха со стерлядью и с пирожками с рыбой; затем разварная рыба, как-то отменно и особенно приготовленная; затем котлеты из красной рыбы, мороженое и компот и, наконец, киселек вроде бланманже. Rakitin found out about all these good things, for he could not resist peeping into the kitchen, where he already had a footing. Все это пронюхал Ракитин, не утерпев и нарочно заглянув на игуменскую кухню, с которою тоже имел свои связи. He had a footing everywhere, and got information about everything. Он везде имел связи и везде добывал языка. He was of an uneasy and envious temper. Сердце он имел весьма беспокойное и завистливое. He was well aware of his own considerable abilities, and nervously exaggerated them in his self-conceit. Значительные свои способности он совершенно в себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своем самомнении. He knew he would play a prominent part of some sort, but Alyosha, who was attached to him, was distressed to see that his friend Rakitin was dishonourable, and quite unconscious of being so himself, considering, on the contrary, that because he would not steal money left on the table he was a man of the highest integrity. Он знал наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдет денег со стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Neither Alyosha nor anyone else could have influenced him in that. Тут уж не только Алеша, но и никто бы не мог ничего сделать. Rakitin, of course, was a person of too little consequence to be invited to the dinner, to which Father Iosif, Father Paissy, and one other monk were the only inmates of the monastery invited. Ракитин, как лицо мелкое, приглашен быть к обеду не мог, зато были приглашены отец Иосиф и отец Паисий и с ними еще один иеромонах. They were already waiting when Miusov, Kalganov, and Ivan arrived. Они уже ожидали в столовой игумена, когда вступили Петр Александрович, Калганов и Иван Федорович. The other guest, Maximov, stood a little aside, waiting also. Дожидался еще в сторонке и помещик Максимов. The Father Superior stepped into the middle of the room to receive his guests. Отец игумен, чтобы встретить гостей, выступил вперед на средину комнаты. He was a tall, thin, but still vigorous old man, with black hair streaked with grey, and a long, grave, ascetic face. Это был высокий, худощавый, но все еще сильный старик, черноволосый, с сильною проседью, с длинным постным и важным лицом. He bowed to his guests in silence. But this time they approached to receive his blessing. Он раскланялся с гостями молча, но те на этот раз подошли под благословение. Miusov even tried to kiss his hand, but the Father Superior drew it back in time to avoid the salute. Миусов рискнул было даже поцеловать ручку, но игумен вовремя как-то отдернул, и поцелуй не состоялся. But Ivan and Kalganov went through the ceremony in the most simple-hearted and complete manner, kissing his hand as peasants do. Зато Иван Федорович и Калганов благословились на этот раз вполне, то есть с самым простодушным и простонародным чмоком в руку. "We must apologise most humbly, your reverence," began Miusov, simpering affably, and speaking in a dignified and respectful tone. "Pardon us for having come alone without the gentleman you invited, Fyodor Pavlovitch. He felt obliged to decline the honour of your hospitality, and not without reason. - Мы должны сильно извиниться, ваше высокопреподобие, - начал Петр Александрович, с любезностью осклабляясь, но все же важным и почтительным тоном, - извиниться, что являемся одни без приглашенного вами сопутника нашего, Федора Павловича; он принужден был от вашей трапезы уклониться, и не без причины. In the reverend Father Zossima's cell he was carried away by the unhappy dissension with his son, and let fall words which were quite out of keeping... in fact, quite unseemly... as"- he glanced at the monks- "your reverence is, no doubt, already aware. В келье у преподобного отца Зосимы, увлекшись своею несчастною родственною распрей с сыном, он произнес несколько слов совершенно некстати... словом сказать, совершенно неприличных... о чем, как кажется (он взглянул на иеромонахов), вашему высокопреподобию уже и известно. And therefore, recognising that he had been to blame, he felt sincere regret and shame, and begged me, and his son Ivan Fyodorovitch, to convey to you his apologies and regrets. In brief, he hopes and desires to make amends later. He asks your blessing, and begs you to forget what has taken place." А потому, сам сознавая себя виновным и искренно раскаиваясь, почувствовал стыд и, не могши преодолеть его, просил нас, меня и сына своего, Ивана Федоровича, заявить пред вами все свое искреннее сожаление, сокрушение и покаяние... Одним словом, он надеется и хочет вознаградить все потом, а теперь, испрашивая вашего благословения, просит вас забыть о случившемся... As he uttered the last word of his tirade, Miusov completely recovered his self-complacency, and all traces of his former irritation disappeared. Миусов умолк. Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою совершенно доволен, до того, что и следов недавнего раздражения не осталось в душе его. He fully and sincerely loved humanity again. Он вполне и искренно любил опять человечество. The Father Superior listened to him with dignity, and, with a slight bend of the head, replied: Игумен, с важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ: "I sincerely deplore his absence. - Чувствительно сожалею об отлучившемся. Perhaps at our table he might have learnt to like us, and we him. Может быть, за трапезой нашею он полюбил бы нас, равно как и мы его. Pray be seated, gentlemen." Милости просим, господа, откушать. He stood before the holy image, and began to say grace, aloud. Он стал перед образом и начал вслух молитву. All bent their heads reverently, and Maximov clasped his hands before him, with peculiar fervour. Все почтительно преклонили головы, а помещик Максимов даже особенно выставился вперед, сложив перед собой ладошками руки от особого благоговения. It was at this moment that Fyodor Pavlovitch played his last prank. И вот тут-то Федор Павлович и выкинул свое последнее колено. It must be noted that he really had meant to go home, and really had felt the impossibility of going to dine with the Father Superior as though nothing had happened, after his disgraceful behaviour in the elder's cell. Надо заметить, что он действительно хотел было уехать и действительно почувствовал невозможность, после своего позорного поведения в келье старца, идти как ни в чем не бывало к игумену на обед. Not that he was so very much ashamed of himself-quite the contrary perhaps. But still he felt it would be unseemly to go to dinner. Не то чтоб он стыдился себя так уж очень и обвинял; может быть, даже совсем напротив; но все же он чувствовал, что обедать-то уж неприлично. Yet his creaking carriage had hardly been brought to the steps of the hotel, and he had hardly got into it, when he suddenly stopped short. Но только было подали к крыльцу гостиницы его дребезжащую коляску, как он, уже влезая в нее, вдруг приостановился. He remembered his own words at the elder's: Ему вспомнились его же собственные слова у старца: "I always feel when I meet people that I am lower than all, and that they all take me for a buffoon; so I say let me play the buffoon, for you are, every one of you, stupider and lower than I." "Мне все так и кажется, когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, - так вот давай же я и в самом деле сыграю шута, потому что вы все до единого глупее и подлее меня". He longed to revenge himself on everyone for his own unseemliness. Ему захотелось всем отомстить за собственные пакости. He suddenly recalled how he had once in the past been asked, Вспомнил он вдруг теперь кстати, как когда-то, еще прежде, спросили его раз: "Why do you hate so and so, so much?" "За что вы такого-то так ненавидите?" And he had answered them, with his shameless impudence, И он ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: "I'll tell you. He has done me no harm. But I played him a dirty trick, and ever since I have hated him." "А вот за что: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел его". Remembering that now, he smiled quietly and malignantly, hesitating for a moment. Припомнив это теперь, он тихо и злобно усмехнулся в минутном раздумье. His eyes gleamed, and his lips positively quivered. Глаза его сверкнули, и даже губы затряслись. "Well, since I have begun, I may as well go on," he decided. "А коль начал, так и кончить", - решил он вдруг. His predominant sensation at that moment might be expressed in the following words, Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами: "Well, there is no rehabilitating myself now. So let me shame them for all I am worth. I will show them I don't care what they think- that's all!" "Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать, вас, да и только!" He told the coachman to wait, while with rapid steps he returned to the monastery and straight to the Father Superior's. Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами воротился в монастырь и прямо к игумену. He had no clear idea what he would do, but he knew that he could not control himself, and that a touch might drive him to the utmost limits of obscenity, but only to obscenity, to nothing criminal, nothing for which he could be legally punished. Он еще не знал хорошо, что сделает, но знал, что уже не владеет собою и - чуть толчок - мигом дойдет теперь до последнего предела какой-нибудь мерзости, - впрочем, только мерзости, а отнюдь не какого-нибудь преступления или такой выходки, за которую может суд наказать. In the last resort, he could always restrain himself, and had marvelled indeed at himself, on that score, sometimes. В последнем случае он всегда умел себя сдерживать и даже сам себе дивился насчет этого в иных случаях. He appeared in the Father Superior's dining-room, at the moment when the prayer was over, and all were moving to the table. Он показался в столовой игумена ровно в тот миг, когда кончилась молитва и все двинулись к столу. Standing in the doorway, he scanned the company, and laughing his prolonged, impudent, malicious chuckle, looked them all boldly in the face. Остановившись на пороге, оглядел компанию и засмеялся длинным, наглым, злым смешком, всем отважно глядя в глаза. "They thought I had gone, and here I am again," he cried to the whole room. - А они-то думали, я уехал, а я вот он! - вскричал он на всю залу. For one moment everyone stared at him without a word; and at once everyone felt that something revolting, grotesque, positively scandalous, was about to happen. Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с несомненным скандалом. Miusov passed immediately from the most benevolent frame of mind to the most savage. Петр Александрович из самого благодушного настроения перешел немедленно в самое свирепое. All the feelings that had subsided and died down in his heart revived instantly. Все, что угасло было в его сердце и затихло, разом воскресло и поднялось. "No! this I cannot endure!" he cried. "I absolutely cannot! and... I certainly cannot!" - Нет, вынести этого я не могу! - вскричал он, -совсем не могу и... никак не могу! The blood rushed to his head. Кровь бросилась ему в голову. He positively stammered; but he was beyond thinking of style, and he seized his hat. Он даже спутался, но было уже не до слога, и он схватил свою шляпу. "What is it he cannot?" cried Fyodor Pavlovitch, "that he absolutely cannot and certainly cannot? - Чего такого он не может? - вскричал Федор Павлович, - "никак не может и ни за что не может"? Your reverence, am I to come in or not? Ваше преподобие, входить мне аль нет? Will you receive me as your guest?" Принимаете сотрапезника? "You are welcome with all my heart," answered the Superior. "Gentlemen!" he added, - Милости просим от всего сердца, - ответил игумен. - Господа! "I venture to beg you most earnestly to lay aside your dissensions, and to be united in love and family harmony- with prayer to the Lord at our humble table." Позволю ли себе, - прибавил он вдруг, - просить вас от всей души, оставив случайные распри ваши, сойтись в любви и родственном согласии, с молитвой ко Господу, за смиренною трапезою нашей... "No, no, it is impossible!" cried Miusov, beside himself. - Нет, нет, невозможно, - крикнул как бы не в себе Петр Александрович. "Well, if it is impossible for Pyotr Alexandrovitch, it is impossible for me, and I won't stop. - А коли Петру Александровичу невозможно, так и мне невозможно, и я не останусь. That is why I came. Я с тем и шел. I will keep with Pyotr Alexandrovitch everywhere now. If you will go away, Pyotr Alexandrovitch, I will go away too, if you remain, I will remain. Я всюду теперь буду с Петром Александровичем: уйдете, Петр Александрович, и я пойду, останетесь - и я останусь. You stung him by what you said about family harmony, Father Superior, he does not admit he is my relation. Родственным-то согласием вы его наипаче кольнули, отец игумен: не признает он себя мне родственником! That's right, isn't it, von Sohn? Так ли, фон Зон? Here's von Sohn. Вот и фон Зон стоит. How are you, von Sohn?" Здравствуй, фон Зон. "Do you mean me?" muttered Maximov, puzzled. -Вы... это мне-с? - пробормотал изумленный помещик Максимов. "Of course I mean you," cried Fyodor Pavlovitch. "Who else? - Конечно, тебе, - крикнул Федор Павлович. - А то кому же? The Father Superior could not be von Sohn." Не отцу же игумену быть фон Зоном! "But I am not von Sohn either. I am Maximov." - Да ведь и я не фон Зон, я Максимов. "No, you are von Sohn. - Нет, ты фон Зон. Your reverence, do you know who von Sohn was? Ваше преподобие, знаете вы, что такое фон Зон? It was a famous murder case. He was killed in a house of harlotry- I believe that is what such places are called among you- he was killed and robbed, and in spite of his venerable age, he was nailed up in a box and sent from Petersburg to Moscow in the luggage van, and while they were nailing him up, the harlots sang songs and played the harp, that is to say, the piano. Процесс такой уголовный был: его убили в блудилище - так, кажется, у вас сии места именуются, - убили и ограбили и, несмотря на его почтенные лета, вколотили в ящик, закупорили и из Петербурга в Москву отослали в багажном вагоне, за нумером. А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на гуслях, то есть на фортоплясах. So this is that very von Solin. Так вот это тот самый фон Зон и есть. He has risen from the dead, hasn't he, von Sohn?" Он из мертвых воскрес, так ли, фон Зон? "What is happening? - Что же это такое? What's this?" voices were heard in the group of monks. Как же это? - послышались голоса в группе иеромонахов. "Let us go," cried Miusov, addressing Kalganov. - Идем! - крикнул Петр Александрович, обращаясь к Калганову. "No, excuse me," Fyodor Pavlovitch broke in shrilly, taking another step into the room. "Allow me to finish. - Нет-с, позвольте! - визгливо перебил Федор Павлович, шагнув еще шаг в комнату, - позвольте и мне довершить. There in the cell you blamed me for behaving disrespectfully just because I spoke of eating gudgeon, Pyotr Alexandrovitch. Там в келье ославили меня, что я будто бы непочтительно вел себя, а именно тем, что про пескариков крикнул. Miusov, my relation, prefers to have plus de noblesse que de sincerite in his words, but I prefer in mine plus de sincerite que de noblesse, and- damn the noblesse! That's right, isn't it, von Sohn? Петр Александрович Миусов, родственник мой, любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de sincerite, [7 - больше благородства, чем искренности (фр.).] а я, обратно, люблю, чтобы в моей речи было plus de sincerite que de noblesse,[8 - больше искренности, чем благородства (фр.).] и -наплевать на noblesse![9 - благородство! (фр.)] Так ли, фон Зон? Allow me, Father Superior, though I am a buffoon and play the buffoon, yet I am the soul of honour, and I want to speak my mind. Позвольте, отец игумен, я хоть и шут и представляюсь шутом, но я рыцарь чести и хочу высказать. Yes, I am the soul of honour, while in Pyotr Alexandrovitch there is wounded vanity and nothing else. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре Александровиче -прищемленное самолюбие и ничего больше. I came here perhaps to have a look and speak my mind. Я и приехал-то, может быть, сюда давеча, чтобы посмотреть да высказать. My son, Alexey, is here, being saved. I am his father; I care for his welfare, and it is my duty to care. У меня здесь сын Алексей спасается; я отец, я об его участи забочусь и должен заботиться. While I've been playing the fool, I have been listening and having a look on the sly; and now I want to give you the last act of the performance. Я все слушал да представлялся, да и смотрел потихоньку, а теперь хочу вам и последний акт представления проделать. You know how things are with us? У нас ведь как? As a thing falls, so it lies. У нас что падает, то уж и лежит. As a thing once has fallen, so it must lie for ever. У нас что раз упало, то уж и вовеки лежи. Not a bit of it! Как бы не так-с! I want to get up again. Я встать желаю. Holy Father, I am indignant with you. Отцы святые, я вами возмущен. Confession is a great sacrament, before which I am ready to bow down reverently; but there in the cell, they all kneel down and confess aloud. Исповедь есть великое таинство, пред которым и я благоговею и готов повергнуться ниц, а тут вдруг там в келье все на коленках и исповедуются вслух. Can it be right to confess aloud? Разве вслух позволено исповедоваться? It was ordained by the holy Fathers to confess in secret: then only your confession will be a mystery, and so it was of old. Святыми отцами установлено исповедание на ухо, тогда только исповедь ваша будет таинством, и это издревле. But how can I explain to him before everyone that I did this and that... well, you understand what-sometimes it would not be proper to talk about it- so it is really a scandal! А то как я ему объясню при всех, что я, например, то и то... ну то есть то и то, понимаете? Иногда ведь и сказать неприлично. Так ведь это скандал! No, Fathers, one might be carried along with you to the Flagellants, I dare say.... at the first opportunity I shall write to the Synod, and I shall take my son, Alexey, home." Нет, отцы, с вами тут, пожалуй, в хлыстовщину втянешься... Я при первом же случае напишу в синод, а сына своего Алексея домой возьму... Здесь нотабене. We must note here that Fyodor Pavlovitch knew where to look for the weak spot. Федор Павлович слышал, где в колокола звонят. There had been at one time malicious rumours which had even reached the Archbishop (not only regarding our monastery, but in others where the institution of elders existed) that too much respect was paid to the elders, even to the detriment of the authority of the Superior, that the elders abused the sacrament of confession and so on and so on- absurd charges which had died away of themselves everywhere. Были когда-то злые сплетни, достигшие даже до архиерея (не только по нашему, но и в других монастырях, где установилось старчество), что будто слишком уважаются старцы, в ущерб даже сану игуменскому, и что, между прочим, будто бы старцы злоупотребляют таинством исповеди и проч., и проч. Обвинения нелепые, которые и пали в свое время сами собой и у нас, и повсеместно. But the spirit of folly, which had caught up Fyodor Pavlovitch and was bearing him on the current of his own nerves into lower and lower depths of ignominy, prompted him with this old slander. Fyodor Pavlovitch did not understand a word of it, and he could not even put it sensibly, for on this occasion no one had been kneeling and confessing aloud in the elder's cell, so that he could not have seen anything of the kind. He was only speaking from confused memory of old slanders. Но глупый дьявол, который подхватил и нес Федора Павловича на его собственных нервах куда-то все дальше и дальше в позорную глубину, подсказал ему это бывшее обвинение, в котором Федор Павлович сам не понимал первого слова. Да и высказать-то его грамотно не сумел, тем более что на этот раз никто в келье старца на коленях не стоял и вслух не исповедовался, так что Федор Павлович ничего не мог подобного сам видеть и говорил лишь по старым слухам и сплетням, которые кое-как припомнил. But as soon as he had uttered his foolish tirade, he felt he had been talking absurd nonsense, and at once longed to prove to his audience, and above all to himself, that he had not been talking nonsense. Но, высказав свою глупость, он почувствовал, что сморозил нелепый вздор, и вдруг захотелось ему тотчас же доказать слушателям, а пуще всего себе самому, что сказал он вовсе не вздор. And, though he knew perfectly well that with each word he would be adding more and more absurdity, he could not restrain himself, and plunged forward blindly. И хотя он отлично знал, что с каждым будущим словом все больше и нелепее будет прибавлять к сказанному уже вздору еще такого же, - но уж сдержать себя не мог и полетел как с горы. "How disgraceful!" cried Pyotr Alexandrovitch. - Какая подлость! - крикнул Петр Александрович. "Pardon me!" said the Father Superior. "It was said of old, - Простите, - сказал вдруг игумен. - Было сказано издревле: 'Many have begun to speak against me and have uttered evil sayings about me. "И начат глаголати на мя многая некая, даже и до скверных некиих вещей. And hearing it I have said to myself: it is the correction of the Lord and He has sent it to heal my vain soul.' Аз же вся слышав, глаголах в себе: се врачество Иисусово есть и послал исцелити тщеславную душу мою". And so we humbly thank you, honoured guest!" and he made Fyodor Pavlovitch a low bow. А потому и мы благодарим вас с покорностью, гость драгоценный! И он поклонился Федору Павловичу в пояс. "Tut- tut- tut- sanctimoniousness and stock phrases! - Те-те-те! Ханжество и старые фразы! Old phrases and old gestures. Старые фразы и старые жесты! The old lies and formal prostrations. Старая ложь и казенщина земных поклонов! We know all about them. Знаем мы эти поклоны! A kiss on the lips and a dagger in the heart, as in Schiller's Robbers. "Поцелуй в губы и кинжал в сердце", как в "Разбойниках" Шиллера. I don't like falsehood, Fathers, I want the truth. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! But the truth is not to be found in eating gudgeon and that I proclaim aloud! Но не в пескариках истина, и я это провозгласил! Father monks, why do you fast? Отцы монахи, зачем поститесь? Why do you expect reward in heaven for that? Зачем вы ждете за это себе награды на небеси? Why, for reward like that I will come and fast too! Так ведь из-за этакой награды и я пойду поститься! No, saintly monk, you try being virtuous in the world, do good to society, without shutting yourself up in a monastery at other people's expense, and without expecting a reward up aloft for it- you'll find that a bit harder. Нет, монах святой, ты будь-ка добродетелен в жизни, принеси пользу обществу, не заключаясь в монастыре на готовые хлеба и не ожидая награды там наверху, - так это-то потруднее будет. I can talk sense, too, Father Superior. Я тоже ведь, отец игумен, умею складно сказать. What have they got here?" He went up to the table. "Old port wine, mead brewed by the Eliseyev Brothers. Fie, fie, fathers! Что у них тут наготовлено? - подошел он к столу. - Портвейн старый Фактори, медок разлива братьев Елисеевых, ай да отцы! That is something beyond gudgeon. Не похоже ведь на пескариков. Look at the bottles the fathers have brought out, he he he! Ишь бутылочек-то отцы наставили, хе-хе-хе! And who has provided it all? А кто это все доставлял сюда? The Russian peasant, the labourer, brings here the farthing earned by his horny hand, wringing it from his family and the tax-gatherer! Это мужик русский, труженик, своими мозольными руками заработанный грош сюда несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! You bleed the people, you know, holy Fathers." Ведь вы, отцы святые, народ сосете! "This is too disgraceful!" said Father Iosif. - Это уж совсем недостойно с вашей стороны, -проговорил отец Иосиф. Father Paissy kept obstinately silent. Отец Паисий упорно молчал. Miusov rushed from the room, and Kalgonov after him. Миусов бросился бежать из комнаты, а за ним и Калганов. "Well, Father, I will follow Pyotr Alexandrovitch! - Ну, отцы, и я за Петром Александровичем! I am not coming to see you again. You may beg me on your knees, I shan't come. Больше я к вам не приду, просить будете на коленях, не приду. I sent you a thousand roubles, so you have begun to keep your eye on me. He he he! Тысячу рубликов я вам прислал, так вы опять глазки навострили, хе-хе-хе! No, I'll say no more. Нет, еще не прибавлю. I am taking my revenge for my youth, for all the humiliation I endured." He thumped the table with his fist in a paroxysm of simulated feeling. "This monastery has played a great part in my life! Мщу за мою прошедшую молодость, за все унижение мое! - застучал он кулаком по столу в припадке выделанного чувства. - Много значил этот монастырек в моей жизни! It has cost me many bitter tears. Много горьких слез я из-за него пролил! You used to set my wife, the crazy one, against me. Вы жену мою, кликушу, восставляли против меня. You cursed me with bell and book, you spread stories about me all over the place. Вы меня на семи соборах проклинали, по околотку разнесли! Enough, fathers! This is the age of Liberalism, the age of steamers and railways. Довольно, отцы, нынче век либеральный, век пароходов и железных дорог. Neither a thousand, nor a hundred roubles, no, nor a hundred farthings will you get out of me!" Ни тысячи, ни ста рублей, ни ста копеек, ничего от меня не получите! It must be noted again that our monastery never had played any great part in his life, and he never had shed a bitter tear owing to it. Опять нотабене. Никогда и ничего такого особенного не значил наш монастырь в его жизни, и никаких горьких слез не проливал он из-за него. But he was so carried away by his simulated emotion, that he was for one moment almost believing it himself. He was so touched he was almost weeping. But at that very instant, he felt that it was time to draw back. Но он до того увлекся выделанными слезами своими, что на одно мгновение чуть было себе сам не поверил; даже заплакал было от умиления; но в тот же миг почувствовал, что пора поворачивать оглобли назад. The Father Superior bowed his head at his malicious lie, and again spoke impressively: Игумен на злобную ложь его наклонил голову и опять внушительно произнес: "It is written again, - Сказано снова: 'Bear circumspectly and gladly dishonour that cometh upon thee by no act of thine own, be not confounded and hate not him who hath dishonoured thee.' "Претерпи смотрительне находящее на тя невольно бесчестие с радостию, и да не смутишися, ниже возненавидиши бесчестящего тя". And so will we." Так и мы поступим. "Tut, tut, tut! Bethinking thyself and the rest of the rigmarole. - Те-те-те, вознепщеваху! и прочая галиматья! Bethink yourselves Fathers, I will go. Непщуйте, отцы, а я пойду. But I will take my son, Alexey, away from here for ever, on my parental authority. А сына моего Алексея беру отселе родительскою властию моею навсегда. Ivan Fyodorovitch, my most dutiful son, permit me to order you to follow me. Иван Федорович, почтительнейший сын мой, позвольте вам приказать за мною следовать! Von Sohn, what have you to stay for? Фон Зон, чего тебе тут оставаться! Come and see me now in the town. Приходи сейчас ко мне в город. It is fun there. У меня весело. It is only one short verst; instead of lenten oil, I will give you sucking-pig and kasha. We will have dinner with some brandy and liqueur to it.... I've cloudberry wine. Hey, von Sohn, don't lose your chance." Всего верстушка какая-нибудь, вместо постного-то масла подам поросенка с кашей; пообедаем; коньячку поставлю, потом ликерцу; мамуровка есть... Эй, фон Зон, не упускай своего счастия! He went out, shouting and gesticulating. Он вышел, крича и жестикулируя. It was at that moment Rakitin saw him and pointed him out to Alyosha. Вот в это-то мгновение Ракитин и увидел его выходящего и указал Алеше. "Alexey!" his father shouted, from far off, catching sight of him. "You come home to me to-day, for good, and bring your pillow and mattress, and leave no trace behind." - Алексей! - крикнул ему издали отец, завидев его, - сегодня же переезжай ко мне совсем, и подушку и тюфяк тащи, и чтобы твоего духу здесь не пахло. Alyosha stood rooted to the spot, watching the scene in silence. Алеша остановился как вкопанный, молча и внимательно наблюдая сцену. Meanwhile, Fyodor Pavlovitch had got into the carriage, and Ivan was about to follow him in grim silence without even turning to say good-bye to Alyosha. Федор Павлович между тем влез в коляску, а за ним, даже и не оборотившись к Алеше проститься, молча и угрюмо стал было влезать Иван Федорович. But at this point another almost incredible scene of grotesque buffoonery gave the finishing touch to the episode. Но тут произошла еще одна паясническая и невероятная почти сцена, восполнившая эпизод. Maximov suddenly appeared by the side of the carriage. Вдруг у подножки коляски появился помещик Максимов. He ran up, panting, afraid of being too late. Он прибежал запыхавшись, чтобы не опоздать. Rakitin and Alyosha saw him running. Ракитин и Алеша видели, как он бежал. He was in such a hurry that in his impatience he put his foot on the step on which Ivan's left foot was still resting, and clutching the carriage he kept trying to jump in. Он так спешил, что в нетерпении занес уже ногу на ступеньку, на которой еще стояла левая нога Ивана Федоровича, и, схватившись за кузов, стал было подпрыгивать в коляску. "I am going with you! " he kept shouting, laughing a thin mirthful laugh with a look of reckless glee in his face. "Take me, too." - И я, и я с вами! - выкрикивал он, подпрыгивая, смеясь мелким веселым смешком, с блаженством в лице и на все готовый, - возьмите и меня! "There!" cried Fyodor Pavlovitch, delighted. "Did I not say he was von Sohn. - Ну не говорил ли я, - восторженно крикнул Федор Павлович, - что это фон Зон! It is von Sohn himself, risen from the dead. Что это настоящий воскресший из мертвых фон Зон! Why, how did you tear yourself away? Да как ты вырвался оттуда? What did you von Sohn there? And how could you get away from the dinner? Что ты там нафонзонил такого и как ты-то мог от обеда уйти? You must be a brazen-faced fellow! Ведь надо же медный лоб иметь! I am that myself, but I am surprised at you, brother! У меня лоб, а я, брат, твоему удивляюсь! Jump in, jump in! Прыгай, прыгай скорей! Let him pass, Ivan. It will be fun. Пусти его, Ваня, весело будет. He can lie somewhere at our feet. Он тут как-нибудь в ногах полежит. Will you lie at our feet, von Sohn? Полежишь, фон Зон? Or perch on the box with the coachman. Али на облучок его с кучером примостить?.. Skip on to the box, von Sohn!" Прыгай на облучок, фон Зон!.. But Ivan, who had by now taken his seat, without a word gave Maximov a violent punch in the breast and sent him flying. Но Иван Федорович, усевшийся уже на место, молча и изо всей силы вдруг отпихнул в грудь Максимова, и тот отлетел на сажень. It was quite by chance he did not fall. Если не упал, то только случайно. "Drive on!" Ivan shouted angrily to the coachman. - Пошел! - злобно крикнул кучеру Иван Федорович. "Why, what are you doing, what are you about? - Ну чего же ты? Чего же ты? Why did you do that?" Fyodor Pavlovitch protested. But the carriage had already driven away. Зачем ты его так? - вскинулся Федор Павлович, но коляска уже поехала. Ivan made no reply. Иван Федорович не ответил. "Well, you are a fellow," Fyodor Pavlovitch said again. After a pause of two minutes, looking askance at his son, "Why, it was you got up all this monastery business. You urged it, you approved of it. Why are you angry now?" - Ишь ведь ты! - помолчав две минуты, проговорил опять Федор Павлович, косясь на сынка. - Сам ведь ты весь этот монастырь затеял, сам подстрекал, сам одобрял, чего ж теперь сердишься? "You've talked rot enough. You might rest a bit now," Ivan snapped sullenly. - Полно вам вздор толочь, отдохните хоть теперь немного, - сурово отрезал Иван Федорович. Fyodor Pavlovitch was silent again for two minutes. Федор Павлович опять помолчал с две минуты. "A drop of brandy would be nice now," he observed sententiously, but Ivan made no response. - Коньячку бы теперь хорошо, - сентенциозно заметил он. Но Иван Федорович не ответил. "You shall have some, too, when we get home." - Доедем, и ты выпьешь. Ivan was still silent. Иван Федорович все молчал. Fyodor Pavlovitch waited another two minutes. Федор Павлович подождал еще минуты с две. "But I shall take Alyosha away from the monastery, though you will dislike it so much, most honoured Karl von Moor." - А Алешку-то я все-таки из монастыря возьму, несмотря на то, что вам это очень неприятно будет, почтительнейший Карл фон Мор. Ivan shrugged his shoulders contemptuously, and turning away stared at the road. Иван Федорович презрительно вскинул плечами и, отворотясь, стал смотреть на дорогу. And they did not speak again all the way home. Затем уж до самого дома не говорили. Book III. Книга третья The Sensualists Сладострастники Chapter 1. I In the Servants' Quarters В лакейской THE Karamazovs' house was far from being in the centre of the town, but it was not quite outside it. Дом Федора Павловича Карамазова стоял далеко не в самом центре города, но и не совсем на окраине. It was a pleasant-looking old house of two stories, painted grey, with a red iron roof. Был он довольно ветх, но наружность имел приятную: одноэтажный, с мезонином, окрашенный серенькою краской и с красною железною крышкой. It was roomy and snug, and might still last many years. Впрочем, мог еще простоять очень долго, был поместителен и уютен. There were all sorts of unexpected little cupboards and closets and staircases. Много было в нем разных чуланчиков, разных пряток и неожиданных лесенок. There were rats in it, but Fyodor Pavlovitch did not altogether dislike them. Водились в нем крысы, но Федор Павлович на них не вполне сердился: "One doesn't feel so solitary when one's left alone in the evening," he used to say. "Все же не так скучно по вечерам, когда остаешься один". It was his habit to send the servants away to the lodge for the night and to lock himself up alone. А он действительно имел обыкновение отпускать слуг на ночь во флигель и в доме сам запирался один на всю ночь. The lodge was a roomy and solid building in the yard. Fyodor Pavlovitch used to have the cooking done there, although there was a kitchen in the house; he did not like the smell of cooking, and, winter and summer alike, the dishes were carried in across the courtyard. Флигель этот стоял на дворе, был обширен и прочен; в нем же определил Федор Павлович быть и кухне, хотя кухня была и в доме: не любил он кухонного запаха, и кушанье приносили через двор зимой и летом. The house was built for a large family; there was room for five times as many, with their servants. Вообще дом был построен на большую семью: и господ, и слуг можно было бы поместить впятеро больше. But at the time of our story there was no one living in the house but Fyodor Pavlovitch and his son Ivan. And in the lodge there were only three servants: old Grigory, and his old wife Marfa, and a young man called Smerdyakov. Но в момент нашего рассказа в доме жил лишь Федор Павлович с Иваном Федоровичем, а в людском флигеле всего только три человека прислуги: старик Григорий, старуха Марфа, его жена, и слуга Смердяков, еще молодой человек. Of these three we must say a few words. Приходится сказать несколько поподробнее об этих трех служебных лицах. Of old Grigory we have said something already. О старике Григории Васильевиче Кутузове мы, впрочем, уже говорили довольно. He was firm and determined and went blindly and obstinately for his object, if once be had been brought by any reasons (and they were often very illogical ones) to believe that it was immutably right. Это был человек твердый и неуклонный, упорно и прямолинейно идущий к своей точке, если только эта точка по каким-нибудь причинам (часто удивительно нелогическим) становилась пред ним как непреложная истина. He was honest and incorruptible. Вообще говоря, он был честен и неподкупен. His wife, Marfa Ignatyevna, had obeyed her husband's will implicitly all her life, yet she had pestered him terribly after the emancipation of the serfs. She was set on leaving Fyodor Pavlovitch and opening a little shop in Moscow with their small savings. But Grigory decided then, once for all, that "the woman's talking nonsense, for every woman is dishonest," and that they ought not to leave their old master, whatever he might be, for "that was now their duty." Жена его, Марфа Игнатьевна, несмотря на то что пред волей мужа беспрекословно всю жизнь склонялась, ужасно приставала к нему, например, тотчас после освобождения крестьян, уйти от Федора Павловича в Москву и там начать какую-нибудь торговлишку (у них водились кое-какие деньжонки); но Григорий решил тогда же и раз навсегда, что баба врет, "потому что всякая баба бесчестна", но что уходить им от прежнего господина не следует, каков бы он там сам ни был, "потому что это ихний таперича долг". "Do you understand what duty is?" he asked Marfa Ignatyevna. - Ты понимаешь ли, что есть долг? - обратился он к Марфе Игнатьевне. "I understand what duty means, Grigory Vassilyevitch, but why it's our duty to stay here I never shall understand," Marfa answered firmly. -Про долг я понимаю, Григорий Васильевич, но какой нам тут долг, чтобы нам здесь оставаться, того ничего не пойму, - ответила твердо Марфа Игнатьевна. "Well, don't understand then. But so it shall be. -И не понимай, а оно так будет. And you hold your tongue." Впредь молчи. And so it was. They did not go away, and Fyodor Pavlovitch promised them a small sum for wages, and paid it regularly. Так и вышло: они не ушли, а Федор Павлович назначил им жалованье, небольшое, и жалованье выплачивал. Grigory knew, too, that he had an indisputable influence over his master. Г ригорий знал к тому же, что он на барина имеет влияние неоспоримое. It was true, and he was aware of it. Fyodor Pavlovitch was an obstinate and cunning buffoon, yet, though his will was strong enough "in some of the affairs of life," as he expressed it, he found himself, to his surprise, extremely feeble in facing certain other emergencies. Он чувствовал это, и это было справедливо: хитрый и упрямый шут, Федор Павлович, очень твердого характера "в некоторых вещах жизни", как он сам выражался, бывал, к собственному удивлению своему, весьма даже слабоват характером в некоторых других "вещах жизни". He knew his weaknesses and was afraid of them. И он сам знал в каких, знал и боялся многого. There are positions in which one has to keep a sharp lookout. And that's not easy without a trustworthy man, and Grigory was a most trustworthy man. В некоторых вещах жизни надо было держать ухо востро, и при этом тяжело было без верного человека, а Григорий был человек вернейший. Many times in the course of his life Fyodor Pavlovitch had only just escaped a sound thrashing through Grigory's intervention, and on each occasion the old servant gave him a good lecture. Даже так случалось, что Федор Павлович много раз в продолжение своей карьеры мог быть бит, и больно бит, и всегда выручал Григорий, хотя каждый раз прочитывал ему после того наставление. But it wasn't only thrashings that Fyodor Pavlovitch was afraid of. There were graver occasions, and very subtle and complicated ones, when Fyodor Pavlovitch could not have explained the extraordinary craving for someone faithful and devoted, which sometimes unaccountably came upon him all in a moment. Но одни побои не испугали бы Федора Павловича: бывали высшие случаи, и даже очень тонкие и сложные, когда Федор Павлович и сам бы не в состоянии, пожалуй, был определить ту необычайную потребность в верном и близком человеке, которую он моментально и непостижимо вдруг иногда начинал ощущать в себе. It was almost a morbid condition. Corrupt and often cruel in his lust, like some noxious insect, Fyodor Pavlovitch was sometimes, in moments of drunkenness, overcome by superstitious terror and a moral convulsion which took an almost physical form. Это были почти болезненные случаи: развратнейший и в сладострастии своем часто жестокий, как злое насекомое, Федор Павлович вдруг ощущал в себе иной раз, пьяными минутами, духовный страх и нравственное сотрясение, почти, так сказать, даже физически отзывавшееся в душе его. "My soul's simply quaking in my throat at those times," he used to say. "Душа у меня точно в горле трепещется в эти разы", - говаривал он иногда. At such moments he liked to feel that there was near at hand, in the lodge if not in the room, a strong, faithful man, virtuous and unlike himself, who had seen all his debauchery and knew all his secrets, but was ready in his devotion to overlook all that, not to oppose him, above all, not to reproach him or threaten him with anything, either in this world or in the next, and, in case of need, to defend him- from whom? Вот в эти-то мгновения он и любил, чтобы подле, поблизости, пожалуй хоть и не в той комнате, а во флигеле, был такой человек, преданный, твердый, совсем не такой, как он, не развратный, который хотя бы все это совершающееся беспутство и видел и знал все тайны, но все же из преданности допускал бы это все, не противился, главное - не укорял и ничем бы не грозил, ни в сем веке, ни в будущем; а в случае нужды так бы и защитил его, - от кого? From somebody unknown, but terrible and dangerous. От кого-то неизвестного, но страшного и опасного. What he needed was to feel that there was another man, an old and tried friend, that he might call him in his sick moments merely to look at his face, or, perhaps, exchange some quite irrelevant words with him. And if the old servant were not angry, he felt comforted, and if he were angry, he was more dejected. Дело было именно в том, чтобы был непременно другой человек, старинный и дружественный, чтобы в больную минуту позвать его, только с тем чтобы всмотреться в его лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем даже посторонним каким-нибудь, и коли он ничего, не сердится, то как-то и легче сердцу, а коли сердится, ну, тогда грустней. It happened even (very rarely however) that Fyodor Pavlovitch went at night to the lodge to wake Grigory and fetch him for a moment. Случалось (но, впрочем, чрезвычайно редко), что Федор Павлович шел даже ночью во флигель будить Григория, чтобы тот на минутку пришел к нему. When the old man came, Fyodor Pavlovitch would begin talking about the most trivial matters, and would soon let him go again, sometimes even with a jest. And after he had gone, Fyodor Pavlovitch would get into bed with a curse and sleep the sleep of the just. Тот приходил, и Федор Павлович заговаривал о совершеннейших пустяках и скоро отпускал, иногда даже с насмешечкой и шуточкой, а сам, плюнув, ложился спать и спал уже сном праведника. Something of the same sort had happened to Fyodor Pavlovitch on Alyosha's arrival. Нечто в этом роде случилось с Федором Павловичем и по приезде Алеши. Alyosha "pierced his heart" by "living with him, seeing everything and blaming nothing." Алеша "пронзил его сердце" тем, что "жил, все видел и ничего не осудил". Moreover, Alyosha brought with him something his father had never known before: a complete absence of contempt for him and an invariable kindness, a perfectly natural unaffected devotion to the old man who deserved it so little. Мало того, принес с собою небывалую вещь: совершенное отсутствие презрения к нему, старику, напротив - всегдашнюю ласковость и совершенно натуральную прямодушную привязанность к нему, столь мало ее заслужившему. All this was a complete surprise to the old profligate, who had dropped all family ties. It was a new and surprising experience for him, who had till then loved nothing but "evil." Все это было для старого потаскуна и бессемейника совершенным сюрпризом, совсем для него, любившего доселе одну лишь "скверну", неожиданным. When Alyosha had left him, he confessed to himself that he had learnt something he had not till then been willing to learn. По уходе Алеши он признался себе, что понял кое-что, чего доселе не хотел понимать. I have mentioned already that Grigory had detested Adelaida Ivanovna, the first wife of Fyodor Pavlovitch and the mother of Dmitri, and that he had, on the contrary, protected Sofya Ivanovna, the poor "crazy woman," against his master and anyone who chanced to speak ill or lightly of her. Я уже упоминал в начале моего рассказа, как Григорий ненавидел Аделаиду Ивановну, первую супругу Федора Павловича и мать первого сына его, Дмитрия Федоровича, и как, наоборот, защищал вторую его супругу, кликушу, Софью Ивановну, против самого своего господина и против всех, кому бы пришло на ум молвить о ней худое или легкомысленное слово. His sympathy for the unhappy wife had become something sacred to him, so that even now, twenty years after, he could not bear a slighting allusion to her from anyone, and would at once check the offender. В нем симпатия к этой несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он бы не перенес, от кого бы то ни шло, даже худого намека о ней и тотчас бы возразил обидчику. Externally, Grigory was cold, dignified and taciturn, and spoke, weighing his words, without frivolity. По наружности своей Григорий был человек холодный и важный, не болтливый, выпускающий слова веские, нелегкомысленные. It was impossible to tell at first sight whether he loved his meek, obedient wife; but he really did love her, and she knew it. Точно так же невозможно было бы разъяснить в нем с первого взгляда: любил он свою безответную, покорную жену или нет, а между тем он ее действительно любил, и та, конечно, это понимала. Marfa Ignatyevna was by no means foolish; she was probably, indeed, cleverer than her husband, or, at least, more prudent than he in worldly affairs, and yet she had given in to him in everything without question or complaint ever since her marriage, and respected him for his spiritual superiority. Эта Марфа Игнатьевна была женщина не только не глупая, но, может быть, и умнее своего супруга, по меньшей мере рассудительнее его в делах житейских, а между тем она ему подчинялась безропотно и безответно, с самого начала супружества, и бесспорно уважала его за духовный верх. It was remarkable how little they spoke to one another in the course of their lives, and only of the most necessary daily affairs. Замечательно, что оба они всю жизнь свою чрезвычайно мало говорили друг с другом, разве о самых необходимых и текущих вещах. The grave and dignified Grigory thought over all his cares and duties alone, so that Marfa Ignatyevna had long grown used to knowing that he did not need her advice. Важный и величественный Григорий обдумывал все свои дела и заботы всегда один, так что Марфа Игнатьевна раз навсегда давно уже поняла, что в советах ее он совсем не нуждается. She felt that her husband respected her silence, and took it as a sign of her good sense. Она чувствовала, что муж ценит ее молчание и признает за это в ней ум. He had never beaten her but once, and then only slightly. Бить он ее никогда не бивал, разве всего только один раз, да и то слегка. Once during the year after Fyodor Pavlovitch's marriage with Adelaida Ivanovna, the village girls and women- at that time serfs- were called together before the house to sing and dance. В первый год брака Аделаиды Ивановны с Федором Павловичем, раз в деревне, деревенские девки и бабы, тогда еще крепостные, собраны были на барский двор попеть и поплясать. They were beginning "In the Green Meadows," when Marfa, at that time a young woman, skipped forward and danced "the Russian Dance," not in the village fashion, but as she had danced it when she was a servant in the service of the rich Miusov family, in their private theatre, where the actors were taught to dance by a dancing master from Moscow. Начали "Во лузях", и вдруг Марфа Игнатьевна, тогда еще женщина молодая, выскочила вперед пред хором и прошлась "русскую" особенным манером, не по-деревенскому, как бабы, а как танцевала она, когда была дворовою девушкой у богатых Миусовых на домашнем помещичьем их театре, где обучал актеров танцевать выписанный из Москвы танцмейстер. Grigory saw how his wife danced, and, an hour later, at home in their cottage he gave her a lesson, pulling her hair a little. Г ригорий видел, как прошлась его жена, и дома у себя в избе, через час, поучил ее, потаскав маленько за волосы. But there it ended: the beating was never repeated, and Marfa Ignatyevna gave up dancing. Но тем и кончились раз навсегда побои и не повторялись более ни разу во всю жизнь, да и Марфа Игнатьевна закаялась с тех пор танцевать. God had not blessed them with children. One child was born but it died. Детей им Бог не дал, был один ребеночек, да и тот умер. Grigory was fond of children, and was not ashamed of showing it. Григорий же видимо любил детей, даже не скрывал этого, то есть не стыдился выказывать. When Adelaida Ivanovna had run away, Grigory took Dmitri, then a child of three years old, combed his hair and washed him in a tub with his own hands, and looked after him for almost a year. Дмитрия Федоровича он к себе принял на руки, когда сбежала Аделаида Ивановна, трехлетним мальчиком и провозился с ним почти год, сам гребешком вычесывал, сам даже обмывал его в корыте. Afterwards he had looked after Ivan and Alyosha, for which the general's widow had rewarded him with a slap in the face; but I have already related all that. Потом хлопотал он и с Иваном Федоровичем, и с Алешей, за что и получил пощечину; но об этом обо всем я уже повествовал. The only happiness his own child had brought him had been in the anticipation of its birth. Собственный же ребеночек порадовал его лишь одною надеждой, когда Марфа Игнатьевна еще была беременна. When it was born, he was overwhelmed with grief and horror. Когда же родился, то поразил его сердце скорбью и ужасом. The baby had six fingers. Дело в том, что родился этот мальчик шестипалым. Grigory was so crushed by this, that he was not only silent till the day of the christening, but kept away in the garden. Увидя это, Григорий был до того убит, что не только молчал вплоть до самого дня крещения, но и нарочно уходил молчать в сад. It was spring, and he spent three days digging the kitchen garden. Была весна, он все три дня копал гряды в огороде в саду. The third day was fixed for christening the baby: meantime Grigory had reached a conclusion. На третий день приходилось крестить младенца; Григорий к этому времени уже нечто сообразил. Going into the cottage where the clergy were assembled and the visitors had arrived, including Fyodor Pavlovitch, who was to stand godfather, he suddenly announced that the baby "ought not to be christened at all." He announced this quietly, briefly, forcing out his words, and gazing with dull intentness at the priest. Войдя в избу, где собрался причт и пришли гости и, наконец, сам Федор Павлович, явившийся лично в качестве восприемника, он вдруг заявил, что ребенка "не надо бы крестить вовсе", - заявил не громко, в словах не распространялся, еле выцеживал по словечку, а только тупо и пристально смотрел при этом на священника. "Why not?" asked the priest with good-humoured surprise. - Почему так? - с веселым удивлением осведомился священник. "Because it's a dragon," muttered Grigory. - Потому это... дракон... - пробормотал Григорий. "A dragon? What dragon?" - Как дракон, какой дракон? Grigory did not speak for some time. Григорий промолчал некоторое время. "It's a confusion of nature," he muttered vaguely, but firmly, and obviously unwilling to say more. -Смешение природы произошло... - пробормотал он, хоть и весьма неясно, но очень твердо, и видимо не желая больше распространяться. They laughed, and, of course, christened the poor baby. Посмеялись и, разумеется, бедненького ребеночка окрестили. Grigory prayed earnestly at the font, but his opinion of the new-born child remained unchanged. Григорий молился у купели усердно, но мнения своего о новорожденном не изменил. Yet he did not interfere in any way. As long as the sickly infant lived he scarcely looked at it, tried indeed not to notice it, and for the most part kept out of the cottage. Впрочем, ничему не помешал, только все две недели, как жил болезненный мальчик, почти не глядел на него, даже замечать не хотел и большею частью уходил из избы. But when, at the end of a fortnight, the baby died of thrush, he himself laid the child in its little coffin, looked at it in profound grief, and when they were filling up the shallow little grave he fell on his knees and bowed down to the earth. Но когда мальчик через две недели помер от молочницы, то сам его уложил в гробик, с глубокою тоской смотрел на него и, когда засыпали неглубокую маленькую его могилку, стал на колени и поклонился могилке в землю. He did not for years afterwards mention his child, nor did Marfa speak of the baby before him, and, even if Grigory were not present, she never spoke of it above a whisper. С тех пор многие годы он ни разу о своем ребенке не упомянул, да и Марфа Игнатьевна ни разу при нем про ребенка своего не вспоминала, а когда с кем случалось говорить о своем "деточке", то говорила шепотом, хотя бы тут и не было Григория Васильевича. Marfa observed that, from the day of the burial, he devoted himself to "religion," and took to reading the Lives of the Saints, for the most part sitting alone and in silence, and always putting on his big, round, silver-rimmed spectacles. По замечанию Марфы Игнатьевны, он, с самой той могилки, стал по преимуществу заниматься "божественным", читал Четьи-Минеи, больше молча и один, каждый раз надевая большие свои серебряные круглые очки. He rarely read aloud, only perhaps in Lent. Редко читывал вслух, разве Великим постом. He was fond of the Book of Job, and had somehow got hold of a copy of the sayings and sermons of "the God fearing Father Isaac the Syrian, which he read persistently for years together, understanding very little of it, but perhaps prizing and loving it the more for that. Любил книгу Иова, добыл откуда-то список слов и проповедей "Богоносного отца нашего Исаака Сирина", читал его упорно и многолетно, почти ровно ничего не понимал в нем, но за это-то, может быть, наиболее ценил и любил эту книгу. Of late he had begun to listen to the doctrines of the sect of Flagellants settled in the neighbourhood. He was evidently shaken by them, but judged it unfitting to go over to the new faith. В самое последнее время стал прислушиваться и вникать в хлыстовщину, на что по соседству оказался случай, видимо был потрясен, но переходить в новую веру не заблагорассудил. His habit of theological reading gave him an expression of still greater gravity. Начетливость "от божественного", разумеется, придала его физиономии еще пущую важность. He was perhaps predisposed to mysticism. Может быть, он склонен был к мистицизму. And the birth of his deformed child, and its death, had, as though by special design, been accompanied by another strange and marvellous event, which, as he said later, had left a "stamp" upon his soul. А тут как нарочно случай появления на свет его шестипалого младенца и смерть его совпали как раз с другим весьма странным, неожиданным и оригинальным случаем, оставившим на душе его, как однажды он сам впоследствии выразился, "печать". It happened that, on the very night after the burial of his child, Marfa was awakened by the wail of a new-born baby. Так случилось, что в тот самый день, как похоронили шестипалого крошку, Марфа Игнатьевна, проснувшись ночью, услышала словно плач новорожденного ребенка. She was frightened and waked her husband. Она испугалась и разбудила мужа. He listened and said he thought it was more like someone groaning, "it might be a woman." Тот прислушался и заметил, что скорее это кто-нибудь стонет, "женщина будто бы". He got up and dressed. It was a rather warm night in May. Он встал, оделся; была довольно теплая майская ночь. As he went down the steps, he distinctly heard groans coming from the garden. Выйдя на крыльцо, он ясно вслушался, что стоны идут из сада. But the gate from the yard into the garden was locked at night, and there was no other way of entering it, for it was enclosed all round by a strong, high fence. Но сад был на ночь запираем со двора на замок, попасть же в него, кроме этого входа, нельзя было, потому что кругом всего сада шел крепкий и высокий забор. Going back into the house, Grigory lighted a lantern, took the garden key, and taking no notice of the hysterical fears of his wife, who was still persuaded that she heard a child crying, and that it was her own baby crying and calling for her, went into the garden in silence. Воротясь домой, Григорий засветил фонарь, взял садовый ключ и, не обращая внимания на истерический ужас своей супруги, все еще уверявшей, что она слышит детский плач и что это плачет, наверно, ее мальчик и зовет ее, молча пошел в сад. There he heard at once that the groans came from the bath-house that stood near the garden gate, and that they were the groans of a woman. Тут он ясно уразумел, что стоны идут из их баньки, стоявшей в саду, недалеко от калитки, и что стонет взаправду женщина. Opening the door of the bath-house, he saw a sight which petrified him. An idiot girl, who wandered about the streets and was known to the whole town by the nickname of Lizaveta Smerdyastchaya (Stinking Lizaveta), had got into the bath-house and had just given birth to a child. Отворив баню, он увидал зрелище, пред которым остолбенел: городская юродивая, скитавшаяся по улицам и известная всему городу, по прозвищу Лизавета Смердящая, забравшись в их баню, только что родила младенца. She lay dying with the baby beside her. Младенец лежал подле нее, а она помирала подле него. She said nothing, for she had never been able to speak. Говорить ничего не говорила, уже по тому одному, что не умела говорить. But her story needs a chapter to itself. Но все это надо бы разъяснить особо. Chapter 2. II Lizaveta Лизавета смердящая THERE was one circumstance which struck Grigory particularly, and confirmed a very unpleasant and revolting suspicion. Тут было одно особенное обстоятельство, которое глубоко потрясло Григория, окончательно укрепив в нем одно неприятное и омерзительное прежнее подозрение. This Lizaveta was a dwarfish creature, "not five foot within a wee bit," as many of the pious old women said pathetically about her, after her death. Эта Лизавета Смердящая была очень малого роста девка, "двух аршин с малым", как умилительно вспоминали о ней после ее смерти многие из богомольных старушек нашего городка. Her broad, healthy, red face had a look of blank idiocy and the fixed stare in her eyes was unpleasant, in spite of their meek expression. Двадцатилетнее лицо ее, здоровое, широкое и румяное, было вполне идиотское; взгляд же глаз неподвижный и неприятный, хотя и смирный. She wandered about, summer and winter alike, barefooted, wearing nothing but a hempen smock. Ходила она всю жизнь, и летом и зимой, босая и в одной посконной рубашке. Her coarse, almost black hair curled like lamb's wool, and formed a sort of huge cap on her head. Почти черные волосы ее, чрезвычайно густые, закурчавленные как у барана, держались на голове ее в виде как бы какой-то огромной шапки. It was always crusted with mud, and had leaves; bits of stick, and shavings clinging to it, as she always slept on the ground and in the dirt. Кроме того, всегда были запачканы в земле, в грязи, с налипшими в них листочками, лучиночками, стружками, потому что спала она всегда на земле и в грязи. Her father, a homeless, sickly drunkard, called Ilya, had lost everything and lived many years as a workman with some well-to-do tradespeople. Отец ее был бездомный, разорившийся и хворый мещанин Илья, сильно запивавший и приживавший уже много лет вроде работника у одних зажиточных хозяев, тоже наших мещан. Her mother had long been dead. Мать же Лизаветы давно померла. Spiteful and diseased, Ilya used to beat Lizaveta inhumanly whenever she returned to him. Вечно болезненный и злобный Илья бесчеловечно бивал Лизавету, когда та приходила домой. But she rarely did so, for everyone in the town was ready to look after her as being an idiot, and so specially dear to God. Но приходила она редко, потому что приживала по всему городу как юродивый Божий человек. Ilya's employers, and many others in the town, especially of the tradespeople, tried to clothe her better, and always rigged her out with high boots and sheepskin coat for the winter. But, although she allowed them to dress her up without resisting, she usually went away, preferably to the cathedral porch, and taking off all that had been given her- kerchief, sheepskin, skirt or boots- she left them there and walked away barefoot in her smock as before. И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем в одной рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а ноги обували в сапоги; но она обыкновенно, давая все надеть на себя беспрекословно, уходила и где-нибудь, преимущественно на соборной церковной паперти, непременно снимала с себя все, ей пожертвованное, - платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, - все оставляла на месте и уходила босая и в одной рубашке по-прежнему. It happened on one occasion that a new governor of the province, making a tour of inspection in our town, saw Lizaveta, and was wounded in his tenderest susceptibilities. And though he was told she was an idiot, he pronounced that for a young woman of twenty to wander about in nothing but a smock was a breach of the proprieties, and must not occur again. Раз случилось, что новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен был в своих лучших чувствах, увидав Лизавету, и хотя понял, что это "юродивая", как и доложили ему, но все-таки поставил на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а потому чтобы сего впредь не было. But the governor went his way, and Lizaveta was left as she was. Но губернатор уехал, а Лизавету оставили как была. At last her father died, which made her even more acceptable in the eyes of the religious persons of the town, as an orphan. Наконец отец ее помер, и она тем самым стала всем богомольным лицам в городе еще милее, как сирота. In fact, everyone seemed to like her; even the boys did not tease her, and the boys of our town, especially the schoolboys, are a mischievous set. В самом деле, ее как будто все даже любили, даже мальчишки ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас, особенно в школе, народ задорный. She would walk into strange houses, and no one drove her away. Everyone was kind to her and gave her something. Она входила в незнакомые дома, и никто не выгонял ее, напротив, всяк-то приласкает и грошик даст. If she were given a copper, she would take it, and at once drop it in the alms-jug of the church or prison. Дадут ей грошик, она возьмет и тотчас снесет и опустит в которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. If she were given a roll or bun in the market, she would hand it to the first child she met. Sometimes she would stop one of the richest ladies in the town and give it to her, and the lady would be pleased to take it. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали даже с радостию. She herself never tasted anything but black bread and water. Сама же питалась не иначе как только черным хлебом с водой. If she went into an expensive shop, where there were costly goods or money lying about, no one kept watch on her, for they knew that if she saw thousands of roubles overlooked by them, she would not have touched a farthing. Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. She scarcely ever went to church. She slept either in the church porch or climbed over a hurdle (there are many hurdles instead of fences to this day in our town) into a kitchen garden. В церковь редко заходила, спала же или по церковным папертям, или перелезши через чей-нибудь плетень (у нас еще много плетней вместо заборов даже до сегодня) в чьем-нибудь огороде. She used at least once a week to turn up "at home," that is at the house of her father's former employers, and in the winter went there every night, and slept either in the passage or the cow-house. Домой, то есть в дом тех хозяев, у которых жил ее покойный отец, она являлась примерно раз в неделю, а по зимам приходила и каждый день, но только лишь на ночь, и ночует либо в сенях, либо в коровнике. People were amazed that she could stand such a life, but she was accustomed to it, and, although she was so tiny, she was of a robust constitution. Дивились на нее, что она выносит такую жизнь, но уж так она привыкла; хоть и мала была ростом, но сложения необыкновенно крепкого. Some of the townspeople declared that she did all this only from pride, but that is hardly credible. She could hardly speak, and only from time to time uttered an inarticulate grunt. How could she have been proud? Утверждали и у нас иные из господ, что все это она делает лишь из гордости, но как-то это не вязалось: она и говорить-то ни слова не умела и изредка только шевелила что-то языком и мычала - какая уж тут гордость. It happened one clear, warm, moonlight night in September (many years ago) five or six drunken revellers were returning from the club at a very late hour, according to our provincial notions. They passed through the "backway," which led between the back gardens of the houses, with hurdles on either side. This way leads out on to the bridge over the long, stinking pool which we were accustomed to call a river. Вот и случилось, что однажды (давненько это было), в одну сентябрьскую светлую и теплую ночь, в полнолуние, весьма уже по-нашему поздно, одна хмельная ватага разгулявшихся наших господ, молодцов пять или шесть, возвращалась из клуба "задами" по домам. По обе стороны переулка шел плетень, за которым тянулись огороды прилежащих домов; переулок же выходил на мостки через нашу вонючую и длинную лужу, которую у нас принято называть иногда речкой. Among the nettles and burdocks under the hurdle our revellers saw Lizaveta asleep. У плетня, в крапиве и в лопушнике, усмотрела наша компания спящую Лизавету. They stopped to look at her, laughing, and began jesting with unbridled licentiousness. Подгулявшие господа остановились над нею с хохотом и начали острить со всею возможною бесцензурностью. It occurred to one young gentleman to make the whimsical inquiry whether anyone could possibly look upon such an animal as a woman, and so forth.... Одному барчонку пришел вдруг в голову совершенно эксцентрический вопрос на невозможную тему: "Можно ли, дескать, хотя кому бы то ни было, счесть такого зверя за женщину, вот хоть бы теперь, и проч.". They all pronounced with lofty repugnance that it was impossible. Все с гордым омерзением решили, что нельзя. But Fyodor Pavlovitch, who was among them, sprang forward and declared that it was by no means impossible, and that, indeed, there was a certain piquancy about it, and so on.... Но в этой кучке случился Федор Павлович, и он мигом выскочил и решил, что можно счесть за женщину, даже очень, и что тут даже нечто особого рода пикантное, и проч., и проч. It is true that at that time he was overdoing his part as a buffoon. He liked to put himself forward and entertain the company, ostensibly on equal terms, of course, though in reality he was on a servile footing with them. Правда, в ту пору он у нас слишком уж даже выделанно напрашивался на свою роль шута, любил выскакивать и веселить господ, с видимым равенством конечно, но на деле совершенным пред ними хамом. It was just at the time when he had received the news of his first wife's death in Petersburg, and, with crape upon his hat, was drinking and behaving so shamelessly that even the most reckless among us were shocked at the sight of him. Это было именно то самое время, когда он получил из Петербурга известие о смерти его первой супруги, Аделаиды Ивановны, и когда с крепом на шляпе пил и безобразничал так, что иных в городе, даже из самых беспутнейших, при взгляде на него коробило. The revellers, of course, laughed at this unexpected opinion; and one of them even began challenging him to act upon it. The others repelled the idea even more emphatically, although still with the utmost hilarity, and at last they went on their way. Ватага, конечно, расхохоталась над неожиданным мнением; какой-то один из ватаги даже начал подстрекать Федора Павловича, но остальные принялись плевать еще пуще, хотя все еще с чрезмерною веселостью, и наконец пошли все прочь своею дорогой. Later on, Fyodor Pavlovitch swore that he had gone with them, and perhaps it was so, no one knows for certain, and no one ever knew. But five or six months later, all the town was talking, with intense and sincere indignation, of Lizaveta's condition, and trying to find out who was the miscreant who had wronged her. Впоследствии Федор Павлович клятвенно уверял, что тогда и он вместе со всеми ушел; может быть, так именно и было, никто этого не знает наверно и никогда не знал, но месяцев через пять или шесть все в городе заговорили с искренним и чрезвычайным негодованием о том, что Лизавета ходит беременная, спрашивали и доискивались: чей грех, кто обидчик? Then suddenly a terrible rumour was all over the town that this miscreant was no other than Fyodor Pavlovitch. Вот тут-то вдруг и разнеслась по всему городу странная молва, что обидчик есть самый этот Федор Павлович. Who set the rumour going? Откуда взялась эта молва? Of that drunken band five had left the town and the only one still among us was an elderly and much respected civil councillor, the father of grown-up daughters, who could hardly have spread the tale, even if there had been any foundation for it. Из той ватаги гулявших господ как раз оставался к тому времени в городе лишь один участник, да и то пожилой и почтенный статский советник, обладавший семейством и взрослыми дочерьми и который уж отнюдь ничего бы не стал распространять, если бы даже что и было; прочие же участники, человек пять, на ту пору разъехались. But rumour pointed straight at Fyodor Pavlovitch, and persisted in pointing at him. Но молва прямешенько указывала на Федора Павловича и продолжала указывать. Of course this was no great grievance to him: he would not have troubled to contradict a set of tradespeople. Конечно, тот не очень-то даже и претендовал на это: каким-нибудь купчишкам или мещанам он и отвечать не стал бы. In those days he was proud, and did not condescend to talk except in his own circle of the officials and nobles, whom he entertained so well. Тогда он был горд и разговаривал не иначе как в своей компании чиновников и дворян, которых столь веселил. At the time, Grigory stood up for his master vigorously. He provoked quarrels and altercations in defence of him and succeeded in bringing some people round to his side. Вот в эту-то пору Григорий энергически и изо всех сил стал за своего барина и не только защищал его против всех этих наговоров, но вступал за него в брань и препирательства и многих переуверил. "It's the wench's own fault," he asserted, and the culprit was Karp, a dangerous convict, who had escaped from prison and whose name was well known to us, as he had hidden in our town. "Она сама, низкая, виновата", - говорил он утвердительно, а обидчиком был не кто иной, как "Карп с винтом" (так назывался один известный тогда городу страшный арестант, к тому времени бежавший из губернского острога и в нашем городе тайком проживавший). This conjecture sounded plausible, for it was remembered that Karp had been in the neighbourhood just at that time in the autumn, and had robbed three people. Догадка эта показалась правдоподобною, Карпа помнили, именно помнили, что в те самые ночи, под осень, он по городу шлялся и троих ограбил. But this affair and all the talk about it did not estrange popular sympathy from the poor idiot. She was better looked after than ever. Но весь этот случай и все эти толки не только не отвратили общей симпатии от бедной юродивой, но ее еще пуще стали все охранять и оберегать. A well-to-do merchants's widow named Kondratyev arranged to take her into her house at the end of April, meaning not to let her go out until after the confinement. Купчиха Кондратьева, одна зажиточная вдова, даже так распорядилась, что в конце еще апреля завела Лизавету к себе, с тем чтоб ее и не выпускать до самых родов. They kept a constant watch over her, but in spite of their vigilance she escaped on the very last day, and made her way into Fyodor Pavlovitch's garden. Стерегли неусыпно, но так вышло, что, несмотря на всю неусыпность, Лизавета в самый последний день, вечером, вдруг тайком ушла от Кондратьевой и очутилась в саду Федора Павловича. How, in her condition, she managed to climb over the high, strong fence remained a mystery. Как она в ее положении перелезла через высокий и крепкий забор сада, осталось некоторого рода загадкой. Some maintained that she must have been lifted over by somebody; others hinted at something more uncanny. Одни уверяли, что ее "перенесли", другие, что ее "перенесло". The most likely explanation is that it happened naturally- that Lizaveta, accustomed to clambering over hurdles to sleep in gardens, had somehow managed to climb this fence, in spite of her condition, and had leapt down, injuring herself. Вероятнее всего, что все произошло хоть и весьма мудреным, но натуральным образом, и Лизавета, умевшая лазить по плетням в чужие огороды, чтобы в них ночевать, забралась как-нибудь и на забор Федора Павловича, а с него, хоть и со вредом себе, соскочила в сад, несмотря на свое положение. Grigory rushed to Marfa and sent her to Lizaveta, while he ran to fetch an old midwife who lived close by. Григорий бросился к Марфе Игнатьевне и послал ее к Лизавете помогать, а сам сбегал за старухой повитухой, мещанкой, кстати недалеко жившею. They saved the baby, but Lizaveta died at dawn. Ребеночка спасли, а Лизавета к рассвету померла. Grigory took the baby, brought it home, and making his wife sit down, put it on her lap. Григорий взял младенца, принес в дом, посадил жену и положил его к ней на колени, к самой ее груди: "A child of God- an orphan is akin to all," he said, "and to us above others. "Божье дитя-сирота - всем родня, а нам с тобой подавно. Our little lost one has sent us this, who has come from the devil's son and a holy innocent. Этого покойничек наш прислал, а произошел сей от бесова сына и от праведницы. Nurse him and weep no more." Питай и впредь не плачь". So Marfa brought up the child. Так Марфа Игнатьевна и воспитала ребеночка. He was christened Pavel, to which people were not slow in adding Fyodorovitch (son of Fyodor). Окрестили и назвали Павлом, а по отчеству все его и сами, без указу, стали звать Федоровичем. Fyodor Pavlovitch did not object to any of this, and thought it amusing, though he persisted vigorously in denying his responsibility. Федор Павлович не противоречил ничему и даже нашел все это забавным, хотя изо всех сил продолжал от всего отрекаться. The townspeople were pleased at his adopting the foundling. В городе понравилось, что он взял подкидыша. Later on, Fyodor Pavlovitch invented a surname for the child, calling him Smerdyakov, after his mother's nickname. Впоследствии Федор Павлович сочинил подкидышу и фамилию: назвал он его Смердяковым, по прозвищу матери его, Лизаветы Смердящей. So this Smerdyakov became Fyodor Pavlovitch's second servant, and was living in the lodge with Grigory and Marfa at the time our story begins. Вот этот-то Смердяков и вышел вторым слугой Федора Павловича и проживал, к началу нашей истории, во флигеле вместе со стариком Григорием и старухой Марфой. He was employed as cook. Употреблялся же в поварах. I ought to say something of this Smerdyakov, but I am ashamed of keeping my readers' attention so long occupied with these common menials, and I will go back to my story, hoping to say more of Smerdyakov in the course of it. Очень бы надо примолвить кое-что и о нем специально, но мне совестно столь долго отвлекать внимание моего читателя на столь обыкновенных лакеев, а потому и перехожу к моему рассказу, уповая, что о Смердякове как-нибудь сойдет само собою в дальнейшем течении повести. Chapter 3. III The Confession of a Passionate Heart- in Verse Исповедь горячего сердца. ALYOSHA remained for some time irresolute after hearing the command his father shouted to him from the carriage. But in spite of his uneasiness he did not stand still. That was not his way. В стихах Алеша, выслушав приказание отца, которое тот выкрикнул ему из коляски, уезжая из монастыря, оставался некоторое время на месте в большом недоумении. Не то чтоб он стоял как столб, с ним этого не случалось. He went at once to the kitchen to find out what his father had been doing above. Напротив, он, при всем беспокойстве, успел тотчас же сходить на кухню игумена и разузнать, что наделал вверху его папаша. Then he set off, trusting that on the way he would find some answer to the doubt tormenting him. Затем, однако, пустился в путь, уповая, что по дороге к городу успеет как-нибудь разрешить томившую его задачу. I hasten to add that his father's shouts, commanding him to return home "with his mattress and pillow" did not frighten him in the least. Скажу заранее: криков отца и приказания переселиться домой, "с подушками и тюфяком", он не боялся нимало. He understood perfectly that those peremptory shouts were merely "a flourish" to produce an effect. In the same way a tradesman in our town who was celebrating his name-day with a party of friends, getting angry at being refused more vodka, smashed up his own crockery and furniture and tore his own and his wife's clothes, and finally broke his windows, all for the sake of effect. Он слишком хорошо понял, что приказание переезжать, вслух и с таким показным криком, дано было "в увлечении", так сказать даже для красоты, - вроде как раскутившийся недавно в их же городке мещанин, на своих собственных именинах, и при гостях, рассердясь на то, что ему не дают больше водки, вдруг начал бить свою же собственную посуду, рвать свое и женино платье, разбивать свою мебель и, наконец, стекла в доме и все опять-таки для красы; и все в том же роде, конечно, случилось теперь и с папашей. Next day, of course, when he was sober, he regretted the broken cups and saucers. Назавтра, конечно, раскутившийся мещанин, отрезвившись, пожалел разбитые чашки и тарелки. Alyosha knew that his father would let him go back to the monastery next day, possibly even that evening. Алеша знал, что и старик назавтра же наверно отпустит его опять в монастырь, даже сегодня же, может, отпустит. Moreover, he was fully persuaded that his father might hurt anyone else, but would not hurt him. Да и был он уверен вполне, что отец кого другого, а его обидеть не захочет. Alyosha was certain that no one in the whole world ever would want to hurt him, and, what is more, he knew that no one could hurt him. Алеша уверен был, что его и на всем свете никто и никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может. This was for him an axiom, assumed once for all without question, and he went his way without hesitation, relying on it. Это было для него аксиомой, дано раз навсегда, без рассуждений, и он в этом смысле шел вперед, безо всякого колебания. But at that moment an anxiety of sort disturbed him, and worried him the more because he could not formulate it. It was the fear of a woman, of Katerina Ivanovna, who had so urgently entreated him in the note handed to him by Madame Hohlakov to come and see her about something. Но в эту минуту в нем копошилась некоторая другая боязнь, совсем другого рода, и тем более мучительная, что он ее и сам определить бы не мог, именно боязнь женщины, и именно Катерины Ивановны, которая так настоятельно умоляла его давешнею, переданною ему госпожою Хохлаковою, запиской прийти к ней для чего-то. This request and the necessity of going had at once aroused an uneasy feeling in his heart, and this feeling had grown more and more painful all the morning in spite of the scenes at the hermitage and at the Father Superior's. Это требование и необходимость непременно пойти вселила сразу какое-то мучительное чувство в его сердце, и все утро, чем далее, тем более, все больнее и больнее в нем это чувство разбаливалось, несмотря на все последовавшие затем сцены и приключения в монастыре, и сейчас у игумена, и проч., и проч. He was not uneasy because he did not know what she would speak of and what he must answer. Боялся он не того, что не знал, о чем она с ним заговорит и что он ей ответит. And he was not afraid of her simply as a woman. Though he knew little of women, he spent his life, from early childhood till he entered the monastery, entirely with women. И не женщины вообще он боялся в ней: женщин он знал, конечно, мало, но все-таки всю жизнь, с самого младенчества и до самого монастыря, только с ними одними и жил. He was afraid of that woman, Katerina Ivanovna. Он боялся вот этой женщины, именно самой Катерины Ивановны. He had been afraid of her from the first time he saw her. Он боялся ее с самого того времени, как в первый раз ее увидал. He had only seen her two or three times, and had only chanced to say a few words to her. Видал же он ее всего только раз или два, даже три пожалуй, вымолвил даже однажды случайно с ней несколько слов. He thought of her as a beautiful, proud, imperious girl. Образ ее вспоминался ему как красивой, гордой и властной девушки. It was not her beauty which troubled him, but something else. Но не красота ее мучила его, а что-то другое. And the vagueness of his apprehension increased the apprehension itself. Вот именно эта необъяснимость его страха и усиливала в нем теперь этот страх. The girl's aims were of the noblest, he knew that. She was trying to save his brother Dmitri simply through generosity, though he had already behaved badly to her. Цели этой девушки были благороднейшие, он знал это; она стремилась спасти брата его Дмитрия, пред ней уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия. Yet, although Alyosha recognised and did justice to all these fine and generous sentiments, a shiver began to run down his back as soon as he drew near her house. И вот, несмотря на сознание и на справедливость, которую не мог же он не отдать всем этим прекрасным и великодушным чувствам, по спине его проходил мороз, чем ближе он подвигался к ее дому. He reflected that he would not find Ivan, who was so intimate a friend, with her, for Ivan was certainly now with his father. Он сообразил, что брата Ивана Федоровича, который был с нею так близок, он у нее не застанет: брат Иван наверно теперь с отцом. Dmitri he was even more certain not to find there, and he had a foreboding of the reason. Дмитрия же не застанет еще вернее, и ему предчувствовалось почему. And so his conversation would be with her alone. Итак, разговор их состоится наедине. He had a great longing to run and see his brother Dmitri before that fateful interview. Хотелось бы очень ему повидать прежде этого рокового разговора брата Дмитрия и забежать к нему. Without showing him the letter, he could talk to him about it. Не показывая письма, он бы мог с ним что-нибудь перемолвить. But Dmitri lived a long way off, and he was sure to be away from home too. Но брат Дмитрий жил далеко и наверно теперь тоже не дома. Standing still for a minute, he reached a final decision. Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно. Crossing himself with a rapid and accustomed gesture, and at once smiling, he turned resolutely in the direction of his terrible lady. Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме. He knew her house. Дом ее он знал. If he went by the High Street and then across the market-place, it was a long way round. Но если бы пришлось пойти на Большую улицу, потом через площадь и проч., то было бы довольно не близко. Though our town is small, it is scattered, and the houses are far apart. Наш небольшой городок чрезвычайно разбросан, и расстояния в нем бывают довольно большие. And meanwhile his father was expecting him, and perhaps had not yet forgotten his command. He might be unreasonable, and so he had to make haste to get there and back. Притом его ждал отец, может быть не успел еще забыть своего приказания, мог раскапризиться, а потому надо было поспешить, чтобы поспеть туда и сюда. So he decided to take a short cut by the backway, for he knew every inch of the ground. Вследствие всех этих соображений он и решился сократить путь, пройдя задами, а все эти ходы он знал в городке как пять пальцев. This meant skirting fences, climbing over hurdles, and crossing other people's back-yards, where everyone he met knew him and greeted him. Задами значило почти без дорог, вдоль пустынных заборов, перелезая иногда даже через чужие плетни, минуя чужие дворы, где, впрочем, всякий-то его знал и все с ним здоровались. In this way he could reach the High Street in half the time. Таким путем он мог выйти на Большую улицу вдвое ближе. He had to pass the garden adjoining his father's, and belonging to a little tumbledown house with four windows. Тут в одном месте ему пришлось проходить даже очень близко от отцовского дома, именно мимо соседского с отцовским сада, принадлежавшего одному ветхому маленькому закривившемуся домишке в четыре окна. The owner of this house, as Alyosha knew, was a bedridden old woman, living with her daughter, who had been a genteel maid-servant in generals' families in Petersburg. Now she had been at home a year, looking after her sick mother. She always dressed up in fine clothes, though her old mother and she had sunk into such poverty that they went every day to Fyodor Pavlovitch's kitchen for soup and bread, which Marfa gave readily. Обладательница этого домишка была, как известно было Алеше, одна городская мещанка, безногая старуха, которая жила со своею дочерью, бывшею цивилизованной горничной в столице, проживавшею еще недавно все по генеральским местам, а теперь уже с год, за болезнию старухи, прибывшею домой и щеголявшею в шикарных платьях. Эта старуха и дочка впали, однако, в страшную бедность и даже ходили по соседству на кухню к Федору Павловичу за супом и хлебом ежедневно. Марфа Игнатьевна им отливала с охотой. Yet, though the young woman came up for soup, she had never sold any of her dresses, and one of these even had a long train- a fact which Alyosha had learned from Rakitin, who always knew everything that was going on in the town. He had forgotten it as soon as he heard it, but now, on reaching the garden, he remembered the dress with the train, raised his head, which had been bowed in thought, and came upon something quite unexpected. Но дочка, приходя за супом, платьев своих ни одного не продала, а одно из них было даже с предлинным хвостом. О последнем обстоятельстве Алеша узнал, и уж конечно совсем случайно, от своего друга Ракитина, которому решительно все в их городишке было известно, и, узнав, позабыл, разумеется, тотчас. Но, поравнявшись теперь с садом соседки, он вдруг вспомнил именно про этот хвост, быстро поднял понуренную и задумавшуюся свою голову и ... наткнулся вдруг на самую неожиданную встречу. Over the hurdle in the garden, Dmitri, mounted on something, was leaning forward, gesticulating violently, beckoning to him, obviously afraid to utter a word for fear of being overheard. За плетнем в соседском саду, взмостясь на что-то, стоял, высунувшись по грудь, брат его Дмитрий Федорович и изо всех сил делал ему руками знаки, звал его и манил, видимо боясь не только крикнуть, но даже сказать вслух слово, чтобы не услышали. Alyosha ran up to the hurdle. Алеша тотчас подбежал к плетню. "It's a good thing you looked up. I was nearly shouting to you," Mitya said in a joyful, hurried whisper. "Climb in here quickly! - Хорошо, что ты сам оглянулся, а то я чуть было тебе не крикнул, - радостно и торопливо прошептал ему Дмитрий Федорович. - Полезай сюда! Быстро! How splendid that you've come! Ах, как славно, что ты пришел. I was just thinking of you" Я только что о тебе думал... Alyosha was delighted too, but he did not know how to get over the hurdle. Алеша и сам был рад и недоумевал только, как перелезть через плетень. Mitya put his powerful hand under his elbow to help him jump. Но "Митя" богатырскою рукой подхватил его локоть и помог скачку. Tucking up his cassock, Alyosha leapt over the hurdle with the agility of a bare-legged street urchin. Подобрав подрясник, Алеша перескочил с ловкостью босоногого городского мальчишки. "Well done! Now come along," said Mitya in an enthusiastic whisper. - Ну и гуляй, идем! - восторженным шепотом вырвалось у Мити. "Where?" whispered Alyosha, looking about him and finding himself in a deserted garden with no one near but themselves. - Куда же, - шептал и Алеша, озираясь во все стороны и видя себя в совершенно пустом саду, в котором никого, кроме их обоих, не было. The garden was small, but the house was at least fifty paces away. "There's no one here. Why do you whisper?" asked Alyosha. Сад был маленький, но хозяйский домишко все-таки стоял от них не менее как шагах в пятидесяти. - Да тут никого нет, чего ты шепчешь? "Why do I whisper? - Чего шепчу? Deuce take it" cried Dmitri at the top of his voice. Ах, черт возьми, - крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, - да чего же я шепчу? "You see what silly tricks nature plays one. Ну, вот сам видишь, как может выйти вдруг сумбур природы. I am here in secret, and on the watch. Я здесь на секрете и стерегу секрет. I'll explain later on, but, knowing it's a secret, I began whispering like a fool, when there's no need. Объяснение впредь, но, понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно, и шепчу как дурак, тогда как не надо. Let us go. Идем! Over there. Вон куда! Till then be quiet. До тех пор молчи. I want to kiss you. Поцеловать тебя хочу! Glory to God in the world, Glory to God in me... Слава Высшему на свете, □ □ Слава Высшему во мне!.. I was just repeating that, sitting here, before you came." Я это сейчас только пред тобой, сидя здесь, повторял... The garden was about three acres in extent, and planted with trees only along the fence at the four sides. There were apple-trees, maples, limes and birch-trees. Сад был величиной с десятину или немногим более, но обсажен деревьями лишь кругом, вдоль по всем четырем заборам, - яблонями, кленом, липой, березой. The middle of the garden was an empty grass space, from which several hundredweight of hay was carried in the summer. Средина сада была пустая, под лужайкой, на которой накашивалось в лето несколько пудов сена. The garden was let out for a few roubles for the summer. Сад отдавался хозяйкой с весны внаем за несколько рублей. There were also plantations of raspberries and currants and gooseberries laid out along the sides; a kitchen garden had been planted lately near the house. Были и гряды с малиной, крыжовником, смородиной, тоже всё около заборов; грядки с овощами близ самого дома, заведенные, впрочем, недавно. Dmitri led his brother to the most secluded corner of the garden. Дмитрий Федорович вел гостя в один самый отдаленный от дома угол сада. There, in a thicket of lime-trees and old bushes of black currant, elder, snowball-tree, and lilac, there stood a tumbledown green summer-house; blackened with age. Its walls were of lattice-work, but there was still a roof which could give shelter. Там вдруг, среди густо стоявших лип и старых кустов смородины и бузины, калины и сирени, открылось что-то вроде развалин стариннейшей зеленой беседки, почерневшей и покривившейся, с решетчатыми стенками, но с крытым верхом и в которой еще можно было укрыться от дождя. God knows when this summer-house was built. There was a tradition that it had been put up some fifty years before by a retired colonel called von Schmidt, who owned the house at that time. Беседка строена была бог весть когда, по преданию лет пятьдесят назад, каким-то тогдашним владельцем домика, Александром Карловичем фон Шмидтом, отставным подполковником. It was all in decay, the floor was rotting, the planks were loose, the woodwork smelled musty. Но все уже истлело, пол сгнил, все половицы шатались, от дерева пахло сыростью. In the summer-house there was a green wooden table fixed in the ground, and round it were some green benches upon which it was still possible to sit. В беседке стоял деревянный зеленый стол, врытый в землю, а кругом шли лавки, тоже зеленые, на которых еще можно было сидеть. Alyosha had at once observed his brother's exhilarated condition, and on entering the arbour he saw half a bottle of brandy and a wineglass on the table. Алеша сейчас же заметил восторженное состояние брата, но, войдя в беседку, увидал на столике полбутылки коньяку и рюмочку. "That's brandy," Mitya laughed. "I see your look: 'He's drinking again" Distrust the apparition. - Это коньяк! - захохотал Митя, - а ты уж смотришь: "опять пьянствует"? Не верь фантому. Distrust the worthless, lying crowd, And lay aside thy doubts. Не верь толпе пустой и лживой, □ □ Забудь сомнения свои... I'm not drinking, I'm only 'indulging,' as that pig, your Rakitin, says. He'll be a civil councillor one day, but he'll always talk about 'indulging.' Не пьянствую я, а лишь "лакомствую", как говорит твой свинья Ракитин, который будет статским советником и все будет говорить "лакомствую". Sit down. Садись. I could take you in my arms, Alyosha, and press you to my bosom till I crush you, for in the whole world-in reality- in real-i-ty- (can you take it in?) I love no one but you! Я бы взял тебя, Алешка, и прижал к груди, да так, чтобы раздавить, ибо на всем свете... по-настоящему... по-на-сто-яще-му... (вникни! вникни!) люблю только одного тебя! He uttered the last words in a sort of exaltation. Он проговорил последнюю строчку в каком-то почти исступлении. "No one but you and one 'jade' I have fallen in love with, to my ruin. - Одного тебя, да еще одну "подлую", в которую влюбился, да с тем и пропал. But being in love doesn't mean loving. Но влюбиться не значит любить. You may be in love with a woman and yet hate her. Влюбиться можно и ненавидя. Remember that! Запомни! I can talk about it gaily still. Теперь, пока весело, говорю! Sit down here by the table and I'll sit beside you and look at you, and go on talking. Садись вот здесь за стол, а я подле сбоку, и буду смотреть на тебя, и все говорить. You shall keep quiet and I'll go on talking, for the time has come. Ты будешь все молчать, а я буду все говорить, потому что срок пришел. But on reflection, you know, I'd better speak quietly, for here- here- you can never tell what ears are listening. А впрочем, знаешь, я рассудил, что надо говорить действительно тихо, потому что здесь... здесь... могут открыться самые неожиданные уши. I will explain everything; as they say, 'the story will be continued.' Все объясню, сказано: продолжение впредь. Why have I been longing for you? Why have I been thirsting for you all these days, and just now? (It's five days since I've cast anchor here.) Because it's only to you I can tell everything; because I must, because I need you, because to-morrow I shall fly from the clouds, because to-morrow life is ending and beginning. Почему рвался к тебе, жаждал сейчас тебя, все эти дни, и сейчас? (Я здесь уже пять дней как бросил якорь.) Все эти дни? Потому что тебе одному все скажу, потому что нужно, потому что ты нужен, потому что завтра лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнется. Have you ever felt, have you ever dreamt of falling down a precipice into a pit? Испытывал ты, видал ты во сне, как в яму с горы падают? That's just how I'm falling, but not in a dream. Ну, так я теперь не во сне лечу. And I'm not afraid, and don't you be afraid. И не боюсь, и ты не бойся. At least, I am afraid, but I enjoy it. То есть боюсь, но мне сладко. It's not enjoyment though, but ecstasy. Damn it all, whatever it is! То есть не сладко, а восторг... Ну да черт, все равно, что бы ни было. A strong spirit, a weak spirit, a womanish spirit-what, ever it is! Сильный дух, слабый дух, бабий дух, - что бы ни было! Let us praise nature: you see what sunshine, how clear the sky is, the leaves are all green, it's still summer; four o'clock in the afternoon and the stillness! Восхвалим природу: видишь, солнца сколько, небо-то как чисто, листья все зелены, совсем еще лето, час четвертый пополудни, тишина! Where were you going?" Куда шел? "I was going to father's, but I meant to go to Katerina Ivanovna's first." - Шел к отцу, а сначала хотел зайти к Катерине Ивановне. "To her, and to father! - К ней и к отцу! Oo! what a coincidence! Ух! Совпадение! Why was I waiting for you? Hungering and thirsting for you in every cranny of my soul and even in my ribs? Да ведь я тебя для чего же и звал-то, для чего и желал, для чего алкал и жаждал всеми изгибами души и даже ребрами? Why, to send you to father and to her, Katerina Ivanovna, so as to have done with her and with father. Чтобы послать тебя именно к отцу от меня, а потом и к ней, к Катерине Ивановне, да тем и покончить и с ней, и с отцом. To send an angel. Послать ангела. I might have sent anyone, but I wanted to send an angel. Я мог бы послать всякого, но мне надо было послать ангела. And here you are on your way to see father and her." И вот ты сам к ней и к отцу. "Did you really mean to send me?" cried Alyosha with a distressed expression. - Неужто ты меня хотел послать? - с болезненным выражением в лице вырвалось у Алеши. "Stay! You knew it And I see you understand it all at once. - Стой, ты это знал. И вижу, что ты все сразу понял. But be quiet, be quiet for a time. Но молчи, пока молчи. Don't be sorry, and don't cry." Не жалей и не плачь! Dmitri stood up, thought a moment, and put his finger to his forehead. Дмитрий Федорович встал, задумался и приложил палец ко лбу: "She's asked you, written to you a letter or something, that's why you're going to her? You wouldn't be going except for that?" - Она тебя сама позвала, она тебе письмо написала, или что-нибудь, оттого ты к ней и пошел, а то разве бы ты пошел? "Here is her note." Alyosha took it out of his pocket. - Вот записка, - вынул ее из кармана Алеша. Mitya looked through it quickly. Митя быстро пробежал ее. "And you were going the backway! - И ты пошел по задам? Oh, gods, I thank you for sending him by the backway, and he came to me like the golden fish to the silly old fishermen in the fable! О боги! Благодарю вас, что направили его по задам и он попался ко мне, как золотая рыбка старому дурню рыбаку в сказке. Listen, Alyosha, listen, brother! Слушай, Алеша, слушай, брат. Now I mean to tell you everything, for I must tell someone. Теперь я намерен уже все говорить. Ибо хоть кому-нибудь надо же сказать. An angel in heaven I've told already; but I want to tell an angel on earth. Ангелу в небе я уже сказал, но надо сказать и ангелу на земле. You are an angel on earth. Ты ангел на земле. You will hear and judge and forgive. And that's what I need, that someone above me should forgive. Ты выслушаешь, ты рассудишь, и ты простишь... А мне того и надо, чтобы меня кто-нибудь высший простил. Listen! If two people break away from everything on earth and fly off into the unknown, or at least one of them, and before flying off or going to ruin he comes to someone else and says, 'Do this for me'- some favour never asked before that could only be asked on one's deathbed- would that other refuse, if he were a friend or a brother?" Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере один из них, и пред тем, улетая или погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне то и то, такое, о чем никогда никого не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, - то неужели же тот не исполнит... если друг, если брат? "I will do it, but tell me what it is, and make haste," said Alyosha. - Я исполню, но скажи, что такое, и скажи поскорей, - сказал Алеша. "Make haste! H'm!... Don't be in a hurry, Alyosha, you hurry and worry yourself. -Поскорей... Гм. Не торопись, Алеша: ты торопишься и беспокоишься. There's no need to hurry now. Теперь спешить нечего. Now the world has taken a new turning. Теперь мир на новую улицу вышел. Ah, Alyosha, what a pity you can't understand ecstasy. Эх, Алеша, жаль, что ты до восторга не додумывался! But what am I saying to him? А впрочем, что ж я ему говорю? As though you didn't understand it. Это ты-то не додумывался! What an ass I am! What am I saying? Что ж я, балбесина, говорю: ' Be noble, O man!'- who says that?" Будь, человек, благороден! Чей это стих? Alyosha made up his mind to wait. Алеша решился ждать. He felt that, perhaps, indeed, his work lay here. Он понял, что все дела его действительно, может быть, теперь только здесь. Mitya sank into thought for a moment, with his elbow on the table and his head in his hand. Митя на минуту задумался, опершись локтем на стол и склонив голову на ладонь. Both were silent. Оба помолчали. "Alyosha," said Mitya, "you're the only one who won't laugh. - Леша, - сказал Митя, - ты один не засмеешься! I should like to begin- my confession- with Schiller's Hymn to Joy, An die Freude! I don't know German, I only know it's called that. Я хотел бы начать... мою исповедь... гимном к радости Шиллера. An die Freude![10 - К радости! (нем.)] Но я по-немецки не знаю, знаю только, что an die Freude. Don't think I'm talking nonsense because I'm drunk. Не думай тоже, что я спьяну болтаю. I'm not a bit drunk. Я совсем не спьяну. Brandy's all very well, but I need two bottles to make me drunk: Коньяк есть коньяк, но мне нужно две бутылки, чтоб опьянеть, - Silenus with his rosy phiz Upon his stumbling ass. И Силен румянорожий □ □На споткнувшемся осле, - But I've not drunk a quarter of a bottle, and I'm not Silenus. а я и четверти бутылки не выпил и не Силен. I'm not Silenus, though I am strong,* for I've made a decision once for all. Не Силен, а силён, потому что решение навеки взял. Forgive me the pun; you'll have to forgive me a lot more than puns to-day. Ты каламбур мне прости, ты многое мне сегодня должен простить, не то что каламбур. Don't be uneasy. I'm not spinning it out. I'm talking sense, and I'll come to the point in a minute. Не беспокойся, я не размазываю, я дело говорю и к делу вмиг приду. I won't keep you in suspense. Не стану жида из души тянуть. Stay, how does it go?" * In Russian, silen. Постой, как это... He raised his head, thought a minute, and began with enthusiasm: Он поднял голову, задумался и вдруг восторженно начал: Wild and fearful in his cavern Hid the naked troglodyte, And the homeless nomad wandered Laying waste the fertile plain. Робок, наг и дик скрывался □□Троглодит в пещерах скал, □ □По полям номад скитался □ □И поля опустошал. Menacing with spear and arrow In the woods the hunter strayed.... Woe to all poor wretches stranded On those cruel and hostile shores! Зверолов, с копьем, стрелами, □□Грозен бегал по лесам... □□Горе брошенным волнами □□К неприютным берегам! From the peak of high Olympus Came the mother Ceres down, Seeking in those savage regions Her lost daughter Proserpine. С Олимпийския вершины □ □ Сходит мать Церера вслед □□Похищенной Прозерпины: □ □Дик лежит пред нею свет. But the Goddess found no refuge, Found no kindly welcome there, And no temple bearing witness To the worship of the gods. Ни угла, ни угощенья □ □Нет нигде богине там; И нигде богопочтенья □ □Не свидетельствует храм. From the fields and from the vineyards Came no fruits to deck the feasts, Only flesh of bloodstained victims Smouldered on the altar-fires, Плод полей и грозды сладки □ □Не блистают на пирах; □ □Лишь дымятся тел остатки □□На кровавых алтарях. And where'er the grieving goddess Turns her melancholy gaze, Sunk in vilest degradation Man his loathsomeness displays И куда печальным оком □□Там Церера ни глядит - □□В унижении глубоком □□Человека всюду зрит! Mitya broke into sobs and seized Alyosha's hand. Рыдания вырвались вдруг из груди Мити. Он схватил Алешу за руку. "My dear, my dear, in degradation, in degradation now, too. - Друг, друг, в унижении, в унижении и теперь. There's a terrible amount of suffering for man on earth, a terrible lot of trouble. Страшно много человеку на земле терпеть, страшно много ему бед! Don't think I'm only a brute in an officer's uniform, wallowing in dirt and drink. Не думай, что я всего только хам в офицерском чине, который пьет коньяк и развратничает. I hardly think of anything but of that degraded man- if only I'm not lying. Я, брат, почти только об этом и думаю, об этом униженном человеке, если только не вру. I pray God I'm not lying and showing off. Дай Бог мне теперь не врать и себя не хвалить. I think about that man because I am that man myself. Потому мыслю об этом человеке, что я сам такой человек. Would he purge his soul from vileness And attain to light and worth, He must turn and cling for ever To his ancient Mother Earth. Чтоб из низости душою □□Мог подняться человек, □ □ С древней матер ью-землею □ □ Он вступи в союз навек. But the difficulty is how am I to cling for ever to Mother Earth. Но только вот в чем дело: как я вступлю в союз с землею навек? I don't kiss her. I don't cleave to her bosom. Am I to become a peasant or a shepherd? Я не целую землю, не взрезаю ей грудь; что ж мне мужиком сделаться аль пастушком? I go on and I don't know whether I'm going to shame or to light and joy. Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость. That's the trouble, for everything in the world is a riddle! Вот ведь где беда, ибо всё на свете загадка! And whenever I've happened to sink into the vilest degradation (and it's always been happening) I always read that poem about Ceres and man. И когда мне случалось погружаться в самый, в самый глубокий позор разврата (а мне только это и случалось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке читал. Has it reformed me? Исправляло оно меня? Never! Никогда! For I'm a Karamazov. Потому что я Карамазов. For when I do leap into the pit, I go headlong with my heels up, and am pleased to be falling in that degrading attitude, and pride myself upon it. Потому что если уж полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для себя красотой. And in the very depths of that degradation I begin a hymn of praise. И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Let me be accursed. Let me be vile and base, only let me kiss the hem of the veil in which my God is shrouded. Though I may be following the devil, I am Thy son, O Lord, and I love Thee, and I feel the joy without which the world cannot stand. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, Господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть. Joy everlasting fostereth The soul of all creation, It is her secret ferment fires The cup of life with flame. 'Tis at her beck the grass hath turned Each blade towards the light And solar systems have evolved From chaos and dark night, Filling the realms of boundless space Beyond the sage's sight. Душу Божьего творенья □ □Радость вечная поит, Тайной силою броженья □ □Кубок жизни пламенит; □□Травку выманила к свету, □□В солнцы хаос развила □ □И в пространствах, звездочету □□Неподвластных, разлила. At bounteous Nature's kindly breast, All things that breathe drink Joy, And birds and beasts and creeping things All follow where She leads. Her gifts to man are friends in need, The wreath, the foaming must, To angels- vision of God's throne, To insects- sensual lust. У груди благой природы □ □Все, что дышит, радость пьет; □□Все созданья, все народы □□За собой она влечет; □ □Нам друзей дала в несчастье, □□ Грозд ий сок, венки харит, Насекомым - сладострастье... □□Ангел - Богу предстоит. But enough poetry! Но довольно стихов! I am in tears; let me cry. Я пролил слезы, и ты дай мне поплакать. It may be foolishness that everyone would laugh at. But you won't laugh. Пусть это будет глупость, над которою все будут смеяться, но ты нет. Your eyes are shining, too. Вот и у тебя глазенки горят. Enough poetry. Довольно стихов. I want to tell you now about the insects to whom God gave 'sensual lust.' Я тебе хочу сказать теперь о "насекомых", вот о тех, которых Бог одарил сладострастьем: To insects- sensual lust. Насекомым - сладострастье! I am that insect, brother, and it is said of me specially. Я, брат, это самое насекомое и есть, и это обо мне специально и сказано. All we Karamazovs are such insects, and, angel as you are, that insect lives in you, too, and will stir up a tempest in your blood. И мы все, Карамазовы, такие же, и в тебе, ангеле, это насекомое живет и в крови твоей бури родит. Tempests, because sensual lust is a tempest worse than a tempest! Это - бури, потому что сладострастье буря, больше бури! Beauty is a terrible and awful thing! Красота - это страшная и ужасная вещь! It is terrible because it has not been fathomed and never can be fathomed, for God sets us nothing but riddles. Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Here the boundaries meet and all contradictions exist side by side. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. I am a cultivated man, brother, but I've thought a lot about this. Я, брат, очень необразован, но я много об этом думал. It's terrible what mysteries there are! Страшно много тайн! Too many riddles weigh men down on earth. Слишком много загадок угнетают на земле человека. We must solve them as we can, and try to keep a dry skin in the water. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из воды. Beauty! Красота! I can't endure the thought that a man of lofty mind and heart begins with the ideal of the Madonna and ends with the ideal of Sodom. Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. What's still more awful is that a man with the ideal of Sodom in his soul does not renounce the ideal of the Madonna, and his heart may be on fire with that ideal, genuinely on fire, just as in his days of youth and innocence. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Yes, man is broad, too broad, indeed. I'd have him narrower. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. The devil only knows what to make of it! Черт знает что такое даже, вот что! What to the mind is shameful is beauty and nothing else to the heart. Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. Is there beauty in Sodom? В содоме ли красота? Believe me, that for the immense mass of mankind beauty is found in Sodom. Did you know that secret? Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, - знал ты эту тайну иль нет? The awful thing is that beauty is mysterious as well as terrible. Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. God and the devil are fighting there and the battlefield is the heart of man. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы - сердца людей. But a man always talks of his own ache. А впрочем, что у кого болит, тот о том и говорит. Listen, now to come to facts." Слушай, теперь к самому делу. Chapter 4. IV The Confession of a Passionate Heart- In Anecdote Исповедь горячего сердца. В анекдотах "I was leading a wild life then. Я там кутил. Father said just now that I spent several thousand roubles in seducing young girls. Давеча отец говорил, что я по нескольку тысяч платил за обольщение девиц. That's a swinish invention, and there was nothing of the sort. And if there was, I didn't need money simply for that. Это свинский фантом, и никогда того не бывало, а что было, то собственно на "это" денег не требовало. With me money is an accessory, the overflow of my heart, the framework. У меня деньги - аксессуар, жар души, обстановка. To-day she would be my lady, to-morrow a wench out of the streets in her place. Ныне вот она моя дама, завтра на ее месте уличная девчоночка. I entertained them both. I threw away money by the handful on music, rioting, and Gypsies. И ту и другую веселю, деньги бросаю пригоршнями, музыка, гам, цыганки. Sometimes I gave it to the ladies, too, for they'll take it greedily, that must be admitted, and be pleased and thankful for it. Коли надо, и ей даю, потому что берут, берут с азартом, в этом надо признаться, и довольны, и благодарны. Ladies used to be fond of me: not all of them, but it happened, it happened. But I always liked side-paths, little dark back-alleys behind the main road- there one finds adventures and surprises, and precious metal in the dirt. Барыньки меня любили, не все, а случалось, случалось; но я всегда переулочки любил, глухие и темные закоулочки, за площадью, - там приключения, там неожиданности, там самородки в грязи. I am speaking figuratively, brother. Я, брат, аллегорически говорю. In the town I was in, there were no such back-alleys in the literal sense, but morally there were. У нас в городишке таких переулков вещественных не было, но нравственные были. If you were like me, you'd know what that means. Но если бы ты был то, что я, ты понял бы, что эти значат. I loved vice, I loved the ignominy of vice. Любил разврат, любил и срам разврата. I loved cruelty; am I not a bug, am I not a noxious insect? Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое? In fact a Karamazov! Сказано - Карамазов! Once we went, a whole lot of us, for a picnic, in seven sledges. It was dark, it was winter, and I began squeezing a girl's hand, and forced her to kiss me. She was the daughter of an official, a sweet, gentle, submissive creature. Раз пикник всем городом был, поехали на семи тройках; в темноте, зимой, в санях, стал я жать одну соседскую девичью ручку и принудил к поцелуям эту девочку, дочку чиновника, бедную, милую, кроткую, безответную. She allowed me, she allowed me much in the dark. Позволила, многое позволила в темноте. She thought, poor thing, that I should come next day to make her an offer (I was looked upon as a good match, too). But I didn't say a word to her for five months. Думала, бедняжка, что я завтра за ней приеду и предложение сделаю (меня ведь, главное, за жениха ценили); а я с ней после того ни слова, пять месяцев ни полслова. I used to see her in a corner at dances (we were always having dances), her eyes watching me. I saw how they glowed with fire- a fire of gentle indignation. Видел, как следили за мной из угла залы, когда, бывало, танцуют (а у нас то и дело что танцуют), ее глазки, видел, как горели огоньком - огоньком кроткого негодования. This game only tickled that insect lust I cherished in my soul. Забавляла эта игра только мое сладострастие насекомого, которое я в себе кормил. Five months later she married an official and left the town, still angry, and still, perhaps, in love with me. Чрез пять месяцев она за чиновника вышла и уехала... сердясь и все еще любя, может быть. Now they live happily. Теперь они счастливо живут. Observe that I told no one. I didn't boast of it. Though I'm full of low desires, and love what's low, I'm not dishonourable. Заметь, что я никому не сказал, не ославил; я хоть и низок желаниями и низость люблю, но я не бесчестен. You're blushing; your eyes flashed. Ты краснеешь, у тебя глаза сверкнули. Enough of this filth with you. Довольно с тебя этой грязи. And all this was nothing much- wayside blossoms a la Paul de Kock- though the cruel insect had already grown strong in my soul. И все это еще только так, цветочки польдекоковские, хотя жестокое насекомое уже росло, уже разрасталось в душе. I've a perfect album of reminiscences, brother. Тут, брат, целый альбом воспоминаний. God bless them, the darlings. Пусть им Бог, миленьким, здоровья пошлет. I tried to break it off without quarrelling. Я, разрывая, любил не ссориться. And I never gave them away, I never bragged of one of them. И никогда не выдавал, никогда ни одну не ославил. But that's enough. Но довольно. You can't suppose I brought you here simply to talk of such nonsense. Неужели ты думал, что я тебя для этой только дряни зазвал сюда? No, I'm going to tell you something more curious; and don't be surprised that I'm glad to tell you, instead of being ashamed." Нет, я тебе любопытнее вещь расскажу; но не удивляйся, что не стыжусь тебя, а как будто даже и рад. "You say that because I blushed," Alyosha said suddenly. "I wasn't blushing at what you were saying or at what you've done. I blushed because I am the same as you are." - Это ты оттого, что я покраснел, - вдруг заметил Алеша. - Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты. "You? - Ты-то? Come, that's going a little too far!" Ну, хватил немного далеко. "No, it's not too far," said Alyosha warmly (obviously the idea was not a new one). "The ladder's the same. - Нет, не далеко, - с жаром проговорил Алеша. (Видимо, эта мысль давно уже в нем была.) - Всё одни и те же ступеньки. I'm at the bottom step, and you're above, somewhere about the thirteenth. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. That's how I see it. But it's all the same. Absolutely the same in kind. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Anyone on the bottom step is bound to go up to the top one." Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот все равно непременно вступит и на верхнюю. "Then one ought not to step on at all." - Стало быть, совсем не вступать? "Anyone who can help it had better not." - Кому можно - совсем не вступать. "But can you?" - А тебе - можно? "I think not." - Кажется, нет. "Hush, Alyosha, hush, darling! I could kiss your hand, you touch me so. - Молчи, Алеша, молчи, милый, хочется мне ручку твою поцеловать, так, из умиления. That rogue Grushenka has an eye for men. She told me once that she'd devour you one day. Эта шельма Грушенька знаток в человеках, она мне говорила однажды, что она когда-нибудь тебя съест. There, there, I won't! Молчу, молчу! From this field of corruption fouled by flies, let's pass to my tragedy, also befouled by flies, that is, by every sort of vileness. Из мерзостей, с поля, загаженного мухами, перейдем на мою трагедию, тоже на поле, загаженное мухами, то есть всякою низостью. Although the old man told lies about my seducing innocence, there really was something of the sort in my tragedy, though it was only once, and then it did not come off. Дело-то ведь в том, что старикашка хоть и соврал об обольщении невинностей, но в сущности, в трагедии моей, это так ведь и было, хотя раз только было, да и то не состоялось. The old man who has reproached me with what never happened does not even know of this fact; I never told anyone about it. You're the first, except Ivan, of course- Ivan knows everything. Старик, который меня же корил небылицей, этой-то штуки и не знает: я никому никогда не рассказывал, тебе первому сейчас расскажу, конечно Ивана исключая, Иван все знает. He knew about it long before you. Раньше тебя давно знает. But Ivan's a tomb." Но Иван - могила. "Ivan's a tomb?" - Иван - могила? Alyosha listened with great attention. - Да. Алеша слушал чрезвычайно внимательно. "I was lieutenant in a line regiment, but still I was under supervision, like a kind of convict. - Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял, но все равно как бы под надзором, вроде как ссыльный какой. Yet I was awfully well received in the little town. А городишко принимал меня страшно хорошо. I spent money right and left. I was thought to be rich; I thought so myself. Денег я бросал много, верили, что я богат, я и сам тому верил. But I must have pleased them in other ways as well. А впрочем, чем-то и другим я им, должно быть, угодил. Although they shook their heads over me, they liked me. Хоть и головами покивали, а, право, любили. My colonel, who was an old man, took a sudden dislike to me. Мой подполковник, старик уже, невзлюбил меня вдруг. He was always down upon me, but I had powerful friends, and, moreover, all the town was on my side, so he couldn't do me much harm. Придирался ко мне; да рука у меня была, к тому же весь город за меня стоял, придраться нельзя было очень-то. I was in fault myself for refusing to treat him with proper respect. Виноват был я и сам, сам нарочно почтения не отдавал надлежащего. I was proud. Гордился. This obstinate old fellow, who was really a very good sort, kind-hearted and hospitable, had had two wives, both dead. У этого старого упрямца, недурного очень человека и добродушнейшего хлебосола, были когда-то две жены, обе померли. His first wife, who was of a humble family, left a daughter as unpretentious as herself. Одна, первая, была из каких-то простых и оставила ему дочь, тоже простую. She was a young woman of four and twenty when I was there, and was living with her father and an aunt, her mother's sister. Была уже при мне девою лет двадцати четырех и жила с отцом вместе с теткой, сестрой покойной матери. The aunt was simple and illiterate; the niece was simple but lively. Тетка - бессловесная простота, а племянница, старшая дочь подполковника, - бойкая простота. I like to say nice things about people. I never knew a woman of more charming character than Agafya-fancy, her name was Agafya Ivanovna! Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик, я прелестнее характера женского не знал, как этой девицы, Агафьей звали ее, представь себе, Агафьей Ивановной. And she wasn't bad-looking either, in the Russian style: tall, stout, with a full figure, and beautiful eyes, though a rather coarse face. Да и недурна она вовсе была, в русском вкусе -высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим, грубоватое. She had not married, although she had had two suitors. She refused them, but was as cheerful as ever. Не выходила замуж, хотя двое сватались, отказала и веселости не теряла. I was intimate with her, not in 'that' way, it was pure friendship. Сошелся я с ней - не этаким образом, нет, тут было чисто, а так, по-дружески. I have often been friendly with women quite innocently. Я ведь часто с женщинами сходился совершенно безгрешно, по-дружески. I used to talk to her with shocking frankness, and she only laughed. Болтаю с ней такие откровенные вещи, что ух! - а она только смеется. Many woman like such freedom, and she was a girl too, which made it very amusing. Многие женщины откровенности любят, заметь себе, а она к тому же была девушка, что очень меня веселило. Another thing, one could never think of her as a young lady. И вот еще что: никак бы ее барышней нельзя было назвать. She and her aunt lived in her father's house with a sort of voluntary humility, not putting themselves on an equality with other people. Жили они у отца с теткой, как-то добровольно принижая себя, со всем другим обществом не равняясь. She was a general favourite, and of use of everyone, for she was a clever dressmaker. She had a talent for it. She gave her services freely without asking for payment, but if anyone offered her payment, she didn't refuse. Ее все любили и нуждались в ней, потому что портниха была знатная: был талант, денег за услуги не требовала, делала из любезности, но когда дарили - не отказывалась принять. The colonel, of course, was a very different matter. Подполковник же, тот - куда! He was one of the chief personages in the district. Подполковник был одно из самых первых лиц по нашему месту. He kept open house, entertained the whole town, gave suppers and dances. Жил широко, принимал весь город, ужины, танцы. At the time I arrived and joined the battalion, all the town was talking of the expected return of the colonel's second daughter, a great beauty, who had just left a fashionable school in the capital. Когда я приехал и в баталион поступил, заговорили во всем городишке, что вскоре пожалует к нам, из столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица из красавиц, а теперь только что-де вышла из аристократического столичного одного института. This second daughter is Katerina Ivanovna, and she was the child of the second wife, who belonged to a distinguished general's family; although, as I learnt on good authority, she too brought the colonel no money. Эта вторая дочь - вот эта самая Катерина Ивановна и есть, и уже от второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже покойница, была из знатного, какого-то большого генеральского дома, хотя, впрочем, как мне достоверно известно, денег подполковнику тоже никаких не принесла. She had connections, and that was all. There may have been expectations, but they had come to nothing. Значит, была с родней, да и только, разве там какие надежды, а в наличности ничего. "Yet, when the young lady came from boarding-school on a visit, the whole town revived. Our most distinguished ladies- two 'Excellencies' and a colonel's wife- and all the rest following their lead, at once took her up and gave entertainments in her honour. She was the belle of the balls and picnics, and they got up tableaux vivants in aid of distressed governesses. И однако, когда приехала институтка (погостить, а не навсегда), весь городишко у нас точно обновился, самые знатные наши дамы - две превосходительные, одна полковница, да и все, все за ними, тотчас же приняли участие, расхватали ее, веселить начали, царица балов, пикников, живые картины состряпали в пользу каких-то гувернанток. I took no notice, I went on as wildly as before, and one of my exploits at the time set all the town talking. Я молчу, я кучу, я одну штуку именно тогда удрал такую, что весь город тогда загалдел. I saw her eyes taking my measure one evening at the battery commander's, but I didn't go up to her, as though I disdained her acquaintance. Вижу, она меня раз обмерила взглядом, у батарейного командира это было, да я тогда не подошел: пренебрегаю, дескать, знакомиться. I did go up and speak to her at an evening party not long after. She scarcely looked at me, and compressed her lips scornfully. 'Wait a bit. I'll have my revenge,' thought I. Подошел я к ней уже несколько спустя, тоже на вечере, заговорил, еле поглядела, презрительные губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! I behaved like an awful fool on many occasions at that time, and I was conscious of it myself. Бурбон я был ужаснейший в большинстве тогдашних случаев, и сам это чувствовал. What made it worse was that I felt that 'Katenka' was not an innocent boarding-school miss, but a person of character, proud and really high-principled; above all, she had education and intellect, and I had neither. Главное, то чувствовал, что "Катенька" не то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом и образованием, а у меня ни того, ни другого. You think I meant to make her an offer? Ты думаешь, я предложение хотел сделать? No, I simply wanted to revenge myself, because I was such a hero and she didn't seem to feel it. Нимало, просто отмстить хотел за то, что я такой молодец, а она не чувствует. "Meanwhile, I spent my time in drink and riot, till the lieutenant-colonel put me under arrest for three days. А пока кутеж и погром. Меня наконец подполковник на три дня под арест посадил. Just at that time father sent me six thousand roubles in return for my sending him a deed giving up all claims upon him- settling our accounts, so to speak, and saying that I wouldn't expect anything more. Вот к этому-то времени как раз отец мне шесть тысяч прислал, после того как я послал ему форменное отречение от всех и вся, то есть мы, дескать, "в расчете", и требовать больше ничего не буду. I didn't understand a word of it at the time. Until I came here, Alyosha, till the last few days, indeed, perhaps even now, I haven't been able to make head or tail of my money affairs with father. Не понимал я тогда ничего: я, брат, до самого сюда приезда, и даже до самых последних теперешних дней, и даже, может быть, до сегодня, не понимал ничего об этих всех наших с отцом денежных пререканиях. But never mind that, we'll talk of it later. Но это к черту, это потом. "Just as I received the money, I got a letter from a friend telling me something that interested me immensely. The authorities, I learnt, were dissatisfied with our lieutenant-colonel. He was suspected of irregularities; in fact, his enemies were preparing a surprise for him. А тогда, получив эти шесть, узнал я вдруг заведомо по одному письмецу от приятеля про одну любопытнейшую вещь для себя, именно что подполковником нашим недовольны, что подозревают его не в порядке, одним словом, что враги его готовят ему закуску. And then the commander of the division arrived, and kicked up the devil of a shindy. И впрямь приехал начальник дивизии и распек на чем свет стоит. Shortly afterwards he was ordered to retire. Затем немного спустя велено в отставку подать. I won't tell you how it all happened. He had enemies certainly. Suddenly there was a marked coolness in the town towards him and all his family. His friends all turned their backs on him. Я тебе рассказывать не буду, как это все вышло в подробности, были у него враги действительно, только вдруг в городе чрезмерное охлаждение к нему и ко всей фамилии, все вдруг точно отхлынули. Then I took my first step. I met Agafya Ivanovna, with whom I'd always kept up a friendship, and said, Вот и вышла тогда первая моя штука: встречаю я Агафью Ивановну, с которой всегда дружбу хранил, и говорю: 'Do you know there's a deficit of 4500 roubles of government money in your father's accounts?' "А ведь у папаши казенных-то денег четырех тысяч пятисот рублей нет". - "'What do you mean? What makes you say so? "Что вы это, почему говорите? The general was here not long ago, and everything was all right.' Недавно генерал был, все налицо были..." - "'Then it was, but now it isn't.' "Тогда были, а теперь нет". "She was terribly scared. Испугалась ужасно: "'Don't frighten me!' she said. 'Who told you so?' "Не пугайте, пожалуйста, от кого вы слышали?" - "'Don't be uneasy,' I said, 'I won't tell anyone. You know I'm as silent as the tomb. I only wanted, in view of "possibilities," to add, that when they demand that 4500 roubles from your father, and he can't produce it, he'll be tried, and made to serve as a common soldier in his old age, unless you like to send me your young lady secretly. I've just had money paid me. I'll give her four thousand, if you like, and keep the secret religiously.' "Не беспокойтесь, говорю, никому не скажу, а вы знаете, что я на сей счет могила, а вот что хотел я вам только на сей счет тоже в виде, так сказать, "всякого случая" присовокупить: когда потребуют у папаши четыре-то тысячки пятьсот, а у него не окажется, так чем под суд-то, а потом в солдаты на старости лет угодить, пришлите мне тогда лучше вашу институтку секретно, мне как раз деньги выслали, я ей четыре-то тысячки, пожалуй, и отвалю и в святости секрет сохраню". - "'Ah, you scoundrel!'- that's what she said. 'You wicked scoundrel! "Ах, какой вы, говорит, подлец (так и сказала)! какой вы злой, говорит, подлец! How dare you!' Да как вы смеете!" "She went away furiously indignant, while I shouted after her once more that the secret should be kept sacred. Ушла в негодовании страшном, а я ей вслед еще раз крикнул, что секрет сохранен будет свято и нерушимо. Those two simple creatures, Agafya and her aunt, I may as well say at once, behaved like perfect angels all through this business. They genuinely adored their 'Katya,' thought her far above them, and waited on her, hand and foot. But Agafya told her of our conversation. Эти обе бабы, то есть Агафья и тетка ее, скажу вперед, оказались во всей этой истории чистыми ангелами, а сестру эту, гордячку, Катю, воистину обожали, принижали себя пред нею, горничными ее были... Только Агафья эту штуку, то есть разговор-то наш, ей тогда и передай. I found that out afterwards. Я это потом все как пять пальцев узнал. She didn't keep it back, and of course that was all I wanted. Не скрыла, ну а мне, разумеется, того было и надо. "Suddenly the new major arrived to take command of the battalion. Вдруг приезжает новый майор принимать баталион. Принимает. The old lieutenant-colonel was taken ill at once, couldn't leave his room for two days, and didn't hand over the government money. Старый подполковник вдруг заболевает, двинуться не может, двое суток дома сидит, суммы казенной не сдает. Dr. Kravchenko declared that he really was ill. Доктор наш Кравченко уверял, что действительно болен был. But I knew for a fact, and had known for a long time, that for the last four years the money had never been in his hands except when the Commander made his visits of inspection. Только я вот что досконально знал по секрету и даже давно: что сумма, когда отсмотрит ее начальство, каждый раз после того, и это уже года четыре кряду, исчезала на время. He used to lend it to a trustworthy person, a merchant of our town called Trifonov, an old widower, with a big beard and gold-rimmed spectacles. Ссужал ее подполковник вернейшему одному человеку, купцу нашему, старому вдовцу, Трифонову, бородачу в золотых очках. He used to go to the fair, do a profitable business with the money, and return the whole sum to the colonel, bringing with it a present from the fair, as well as interest on the loan. Тот съездит на ярмарку, сделает какой надо ему там оборот и возвращает тотчас подполковнику деньги в целости, а с тем вместе привозит с ярмарки гостинцу, а с гостинцами и процентики. But this time (I heard all about it quite by chance from Trifonov's son and heir, a drivelling youth and one of the most vicious in the world)- this time, I say, Trifonov brought nothing back from the fair. Только в этот раз (я тогда узнал все это совершенно случайно от подростка, слюнявого сынишки Трифонова, сына и наследника, развратнейшего мальчишки, какого свет производил), в этот раз, говорю, Трифонов, возвратясь с ярмарки, ничего не возвратил. The lieutenant-colonel flew to him. Подполковник бросился к нему: 'I've never received any money from you, and couldn't possibly have received any.' That was all the answer he got. "Никогда я от вас ничего не получал, да и получать не мог" - вот ответ. So now our lieutenant-colonel is confined to the house, with a towel round his head, while they're all three busy putting ice on it. All at once an orderly arrives on the scene with the book and the order to 'hand over the battalion money immediately, within two hours.' Ну, так и сидит наш подполковник дома, голову себе обвязал полотенцем, ему они все три льду к темени прикладывают; вдруг вестовой с книгою и с приказом: "Сдать казенную сумму, тотчас же, немедленно, через два часа". He signed the book (I saw the signature in the book afterwards), stood up, saying he would put on his uniform, ran to his bedroom, loaded his double-barrelled gun with a service bullet, took the boot off his right foot, fixed the gun against his chest, and began feeling for the trigger with his foot. Он расписался, я эту подпись в книге потом видел, - встал, сказал, что одеваться в мундир идет, прибежал в свою спальню, взял двухствольное охотничье свое ружье, зарядил, вкатил солдатскую пулю, снял с правой ноги сапог, ружье упер в грудь, а ногой стал курок искать. But Agafya, remembering what I had told her, had her suspicions. She stole up and peeped into the room just in time. She rushed in, flung herself upon him from behind, threw her arms round him, and the gun went off, hit the ceiling, but hurt no one. The others ran in, took away the gun, and held him by the arms. I heard all about this afterwards. А Агафья уже подозревала, мои тогдашние слова запомнила, подкралась и вовремя подсмотрела: ворвалась, бросилась на него сзади, обняла, ружье выстрелило вверх в потолок; никого не ранило; вбежали остальные, схватили его, отняли ружье, за руки держат... Все это я потом узнал до черты. I was at home, it was getting dusk, and I was just preparing to go out. I had dressed, brushed my hair, scented my handkerchief, and taken up my cap, when suddenly the door opened, and facing me in the room stood Katerina Ivanovna. Сидел я тогда дома, были сумерки, и только что хотел выходить, оделся, причесался, платок надушил, фуражку взял, как вдруг отворяется дверь и - предо мною, у меня на квартире, Катерина Ивановна. "It's strange how things happen sometimes. No one had seen her in the street, so that no one knew of it in the town. Бывают же странности: никто-то не заметил тогда на улице, как она ко мне прошла, так что в городе так это и кануло. I lodged with two decrepit old ladies, who looked after me. They were most obliging old things, ready to do anything for me, and at my request were as silent afterwards as two cast-iron posts. Я же нанимал квартиру у двух чиновниц, древнейших старух, они мне и прислуживали, бабы почтительные, слушались меня во всем и по моему приказу замолчали потом обе, как чугунные тумбы. Of course I grasped the position at once. Конечно, я все тотчас понял. She walked in and looked straight at me, her dark eyes determined, even defiant, but on her lips and round mouth I saw uncertainty. Она вошла и прямо глядит на меня, темные глаза смотрят решительно, дерзко даже, но в губах и около губ, вижу, есть нерешительность. "'My sister told me,' she began, 'that you would give me 4500 roubles if I came to you for it- myself. - Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я приду за ними... к вам сама. I have come... give me the money!' "She couldn't keep it up. She was breathless, frightened, her voice failed her, and the corners of her mouth and the lines round it quivered. Alyosha, are you listening, or are you asleep?" Я пришла... дайте деньги!.. - не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. - Алешка, слушаешь или спишь? "Mitya, I know you will tell the whole truth, said Alyosha in agitation. - Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь, -произнес в волнении Алеша. "I am telling it. - Ее самую и скажу. If I tell the whole truth just as it happened I shan't spare myself. Если всю правду, то вот как было, себя не пощажу. My first idea was a- Karamazov one. Первая мысль была - карамазовская. Once I was bitten by a centipede, brother, and laid up a fortnight with fever from it. Well, I felt a centipede biting at my heart then- a noxious insect, you understand? Раз, брат, меня фаланга укусила, я две недели от нее в жару пролежал; ну так вот и теперь вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? I looked her up and down. Обмерил я ее глазом. You've seen her? Видел ты ее? She's a beauty. Ведь красавица. But she was beautiful in another way then. Да не тем она красива тогда была. At that moment she was beautiful because she was noble, and I was a scoundrel; she in all the grandeur of her generosity and sacrifice for her father, and I- a bug! Красива была она тем в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она в величии своего великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. And, scoundrel as I was, she was altogether at my mercy, body and soul. И вот от меня, клопа и подлеца, она вся зависит, вся, вся кругом, и с душой и с телом. She was hemmed in. Очерчена. I tell you frankly, that thought, that venomous thought, so possessed my heart that it almost swooned with suspense. Я тебе прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мне сердце, что оно чуть не истекло от одного томления. It seemed as if there could be no resisting it; as though I should act like a bug, like a venomous spider, without a spark of pity. I could scarcely breathe. Казалось бы, и борьбы не могло уже быть никакой: именно бы поступить как клопу, как злому тарантулу, безо всякого сожаления... Пересекло у меня дух даже. Understand, I should have gone next day to ask for her hand, so that it might end honourably, so to speak, and that nobody would or could know. Слушай: ведь я, разумеется, завтра же приехал бы руки просить, чтобы все это благороднейшим, так сказать, образом завершить и чтобы никто, стало быть, этого не знал и не мог бы знать. For though I'm a man of base desires, I'm honest. Потому что ведь я человек хоть и низких желаний, но честный. And at that very second some voice seemed to whisper in my ear, И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо: 'But when you come to-morrow to make your proposal, that girl won't even see you; she'll order her coachman to kick you out of the yard. "Да ведь завтра-то этакая, как приедешь с предложением руки, и не выйдет к тебе, а велит кучеру со двора тебя вытолкать. "Publish it through all the town," she would say, "I'm not afraid of you." Ославляй, дескать, по всему городу, не боюсь тебя!" 'I looked at the young lady, my voice had not deceived me. That is how it would be, not a doubt of it. Взглянул я на девицу, не соврал мой голос: так конечно, так оно и будет. I could see from her face now that I should be turned out of the house. Меня выгонят в шею, по теперешнему лицу уже судить можно. My spite was roused. I longed to play her the nastiest swinish cad's trick: to look at her with a sneer, and on the spot where she stood before me to stun her with a tone of voice that only a shopman could use. Закипела во мне злость, захотелось подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть: поглядеть это на нее с насмешкой, и тут же, пока стоит перед тобой, и огорошить ее с интонацией, с какою только купчик умеет сказать: "'Four thousand! - Это четыре-то тысячи! What do you mean? I was joking. Да я пошутил-с, что вы это? You've been counting your chickens too easily, madam. Слишком легковерно, сударыня, сосчитали. Two hundred, if you like, with all my heart. But four thousand is not a sum to throw away on such frivolity. Сотенки две я, пожалуй, с моим даже удовольствием и охотою, а четыре тысячи - это деньги не такие, барышня, чтоб их на такое легкомыслие кидать. You've put yourself out to no purpose.' Обеспокоить себя напрасно изволили. "I should have lost the game, of course. She'd have run away. But it would have been an infernal revenge. It would have been worth it all. Видишь, я бы, конечно, все потерял, она бы убежала, но зато инфернально, мстительно вышло бы, всего остального стоило бы. I'd have howled with regret all the rest of my life, only to have played that trick. Выл бы потом всю жизнь от раскаяния, но только чтобы теперь эту штучку отмочить! Would you believe it, it has never happened to me with any other woman, not one, to look at her at such a moment with hatred. But, on my oath, I looked at her for three seconds, or five perhaps, with fearful hatred- that hate which is only a hair's-breadth from love, from the maddest love! Веришь ли, никогда этого у меня ни с какой не бывало, ни с единою женщиной, чтобы в этакую минуту я на нее глядел с ненавистью, - и вот крест кладу: я на эту глядел тогда секунды три или пять со страшною ненавистью, - с тою самою ненавистью, от которой до любви, до безумнейшей любви - один волосок! "I went to the window, put my forehead against the frozen pane, and I remember the ice burnt my forehead like fire. Я подошел к окну, приложил лоб к мерзлому стеклу и помню, что мне лоб обожгло льдом, как огнем. I did not keep her long, don't be afraid. I turned round, went up to the table, opened the drawer and took out a banknote for five thousand roubles (it was lying in a French dictionary). Долго не задержал, не беспокойся, обернулся, подошел к столу, отворил ящик и достал пятитысячный пятипроцентный безыменный билет (в лексиконе французском лежал у меня). Then I showed it her in silence, folded it, handed it to her, opened the door into the passage, and, stepping back, made her a deep bow. a most respectful, a most impressive bow, believe me! Затем молча ей показал, сложил, отдал, сам отворил ей дверь в сени и, отступя шаг, поклонился ей в пояс почтительнейшим, проникновеннейшим поклоном, верь тому! She shuddered all over, gazed at me for a second, turned horribly pale-white as a sheet, in fact- and all at once, not impetuously but softly, gently, bowed down to my feet- not a boarding-school curtsey, but a Russian bow, with her forehead to the floor. Она вся вздрогнула, посмотрела пристально секунду, страшно побледнела, ну как скатерть, и вдруг, тоже ни слова не говоря, не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо, склонилась вся и прямо мне в ноги - лбом до земли, не по-институтски, по-русски! She jumped up and ran away. Вскочила и побежала. I was wearing my sword. I drew it and nearly stabbed myself with it on the spot; why, I don't know. It would have been frightfully stupid, of course. I suppose it was from delight. Когда она выбежала, я был при шпаге; я вынул шпагу и хотел было тут же заколоть себя, для чего - не знаю, глупость была страшная, конечно, но, должно быть, от восторга. Can you understand that one might kill oneself from delight? But I didn't stab myself. I only kissed my sword and put it back in the scabbard- which there was no need to have told you, by the way. Понимаешь ли ты, что от иного восторга можно убить себя; но я не закололся, а только поцеловал шпагу и вложил ее опять в ножны, - о чем, впрочем, мог бы тебе и не упоминать. And I fancy that in telling you about my inner conflict I have laid it on rather thick to glorify myself. И даже, кажется, я сейчас-то, рассказывая обо всех борьбах, немножко размазал, чтобы себя похвалить. But let it pass, and to hell with all who pry into the human heart! Но пусть, пусть так и будет, и черт дери всех шпионов сердца человеческого! Well, so much for that 'adventure' with Katerina Ivanovna. Вот весь мой этот бывший "случай" с Катериной Ивановной. So now Ivan knows of it, and you- no one else." Теперь, значит, брат Иван о нем знает да ты - и только! Dmitri got up, took a step or two in his excitement, pulled out his handkerchief and mopped his forehead, then sat down again, not in the same place as before, but on the opposite side, so that Alyosha had to turn quite round to face him. Дмитрий Федорович встал, в волнении шагнул шаг и другой, вынул платок, обтер со лба пот, затем сел опять, но не на то место, где прежде сидел, а на другое, на скамью напротив, у другой стены, так что Алеша должен был совсем к нему повернуться. Chapter 5. V The Confession of a Passionate Heart- Исповедь горячего сердца. "Heels Up" "Вверх пятами" "NOW," said Alyosha, "I understand the first half." - Теперь, - сказал Алеша, - я первую половину этого дела знаю. "You understand the first half. That half is a drama, and it was played out there. - Первую половину ты понимаешь: это драма, и произошла она там. The second half is a tragedy, and it is being acted here." Вторая же половина есть трагедия, и произойдет она здесь. "And I understand nothing of that second half so far," said Alyosha. - Изо второй половины я до сих пор ничего не понимаю, - сказал Алеша. "And I? - А я-то? Do you suppose I understand it?" Я-то разве понимаю? "Stop, Dmitri. There's one important question. - Постой, Дмитрий, тут есть одно главное слово. Tell me, you were betrothed, betrothed still?" Скажи мне: ведь ты жених, жених и теперь? "We weren't betrothed at once, not for three months after that adventure. - Женихом я стал не сейчас, а всего три месяца лишь спустя после тогдашнего-то. The next day I told myself that the incident was closed, concluded, that there would be no sequel. На другой же день, как это тогда случилось, я сказал себе, что случай исчерпан и кончен, продолжения не будет. It seemed to me caddish to make her an offer. Прийти с предложением руки казалось мне низостью. On her side she gave no sign of life for the six weeks that she remained in the town; except, indeed, for one action. С своей стороны и она все шесть недель потом как у нас в городе прожила - ни словечком о себе знать не дала. The day after her visit the maid-servant slipped round with an envelope addressed to me. Кроме одного, вправду, случая: на другой день после ее посещения прошмыгнула ко мне их горничная и, ни слова не говоря, пакет передала. На пакете адрес: такому-то. I tore it open; it contained the change out of the banknote. Вскрываю - сдача с билета в пять тысяч. Only four thousand five hundred roubles was needed, but there was a discount of about two hundred on changing it. Надо было всего четыре тысячи пятьсот, да на продаже пятитысячного билета потеря рублей в двести с лишком произошла. She only sent me about two hundred and sixty. I don't remember exactly, but not a note, not a word of explanation. Прислала мне всего двести шестьдесят, кажется, рубликов, не помню хорошенько, и только одни деньги - ни записки, ни словечка, ни объяснения. I searched the packet for a pencil mark n-nothing! Я в пакете искал знака какого-нибудь карандашом - н-ничего! Well, I spent the rest of the money on such an orgy that the new major was obliged to reprimand me. Что ж, я закутил пока на мои остальные рубли, так что и новый майор мне выговор наконец принужден был сделать. "Well, the lieutenant-colonel produced the battalion money, to the astonishment of everyone, for nobody believed that he had the money untouched. Ну, а подполковник казенную сумму сдал -благополучно и всем на удивленье, потому что никто уже у него денег в целости не предполагал. He'd no sooner paid it than he fell ill, took to his bed, and, three weeks later, softening of the brain set in, and he died five days afterwards. Сдал, да и захворал, слег, лежал недели три, затем вдруг размягчение в мозгу произошло, и в пять дней скончался. He was buried with military honours, for he had not had time to receive his discharge. Похоронили с воинскими почестями, еще не успел отставку получить. Ten days after his funeral, Katerina Ivanovna, with her aunt and sister, went to Moscow. Катерина Ивановна, сестра и тетка, только что похоронив отца, дней через десять двинулись в Москву. And, behold, on the very day they went away (I hadn't seen them, didn't see them off or take leave) I received a tiny note, a sheet of thin blue paper, and on it only one line in pencil: И вот пред отъездом только, в самый тот день, когда уехали (я их не видал и не провожал), получаю крошечный пакетик, синенький, кружевная бумажка, а на ней одна только строчка карандашом: ' I will write to you. Wait. "Я вам напишу, ждите. K.' К". And that was all. Вот и все. "I'll explain the rest now, in two words. Поясню тебе теперь в двух словах. In Moscow their fortunes changed with the swiftness of lightning and the unexpectedness of an Arabian fairy-tale. В Москве у них дела обернулись с быстротою молнии и с неожиданностью арабских сказок. That general's widow, their nearest relation, suddenly lost the two nieces who were her heiresses and next-of-kin- both died in the same week of small-pox. Эта генеральша, ее главная родственница, вдруг разом лишается своих двух ближайших наследниц, своих двух ближайших племянниц -обе на одной и той же неделе помирают от оспы. The old lady, prostrated with grief, welcomed Katya as a daughter, as her one hope, clutched at her, altered her will in Katya's favour. But that concerned the future. Meanwhile she gave her, for present use, eighty thousand roubles, as a marriage portion, to do what she liked with. Потрясенная старуха Кате обрадовалась, как родной дочери, как звезде спасения, накинулась на нее, переделала тотчас завещание в ее пользу, но это в будущем, а пока теперь, прямо в руки, -восемьдесят тысяч, вот тебе, мол, приданое, делай с ним что хочешь. She was an hysterical woman. I saw something of her in Moscow, later. Истерическая женщина, я ее в Москве потом наблюдал. "Well, suddenly I received by post four thousand five hundred roubles. I was speechless with surprise, as you may suppose. Ну вот вдруг я тогда и получаю по почте четыре тысячи пятьсот рублей; разумеется, недоумеваю и удивлен как бессловесный. Three days later came the promised letter. Три дня спустя приходит и обещанное письмо. I have it with me now. You must read it. Оно и теперь у меня, оно всегда со мной, и умру я с ним - хочешь, покажу? She offers to be my wife, offers herself to me. 'I love you madly, she says, 'even if you don't love me, never mind. Be my husband. Непременно прочти: предлагается в невесты, сама себя предлагает, "люблю, дескать, безумно, пусть вы меня не любите - все равно, будьте только моим мужем. Don't be afraid. I won't hamper you in any way. I will be your chattel. I will be the carpet under your feet. I want to love you for ever. I want to save you from yourself.' Alyosha, I am not worthy to repeat those lines in my vulgar words and in my vulgar tone, my everlastingly vulgar tone, that I can never cure myself of. Не пугайтесь - ни в чем вас стеснять не буду, буду ваша мебель, буду тот ковер, по которому вы ходите... Хочу любить вас вечно, хочу спасти вас от самого себя..." Алеша, я недостоин даже пересказывать эти строки моими подлыми словами и моим подлым тоном, всегдашним моим подлым тоном, от которого я никогда не мог исправиться! That letter stabs me even now. Do you think I don't mind- that I don't mind still? Пронзило это письмо меня до сегодня, и разве мне теперь легко, разве мне сегодня легко? I wrote her an answer at once, as it was impossible for me to go to Moscow. Тогда я тотчас же написал ответ (я никак не мог сам приехать в Москву). I wrote to her with tears. One thing I shall be ashamed of for ever. I referred to her being rich and having a dowry while I was only a stuck-up beggar! I mentioned money! Слезами писал его; одного стыжусь вечно: упомянул, что она теперь богатая и с приданым, а я только нищий бурбон - про деньги упомянул! I ought to have borne it in silence, but it slipped from my pen. Я бы должен был это перенести, да с пера сорвалось. Then I wrote at once to Ivan, and told him all I could about it in a letter of six pages, and sent him to her. Тогда же, тотчас написал в Москву Ивану и все ему объяснил в письме по возможности, в шесть листов письмо было, и послал Ивана к ней. Why do you look like that? Why are you staring at me? Что ты смотришь, что ты глядишь на меня? Yes, Ivan fell in love with her; he's in love with her still. I know that. I did a stupid thing, in the world's opinion; but perhaps that one stupid thing may be the saving of us all now. Ну да, Иван влюбился в нее, влюблен и теперь, я это знаю, я глупость сделал, по-вашему, по-светскому, но, может быть, вот эта-то глупость одна теперь и спасет нас всех! Oo! Ух! Don't you see what a lot she thinks of Ivan, how she respects him? Разве ты не видишь, как она его почитает, как она его уважает? When she compares us, do you suppose she can love a man like me, especially after all that has happened here?" Разве она может, сравнив нас обоих, любить такого, как я, да еще после всего того, что здесь произошло? "But I'm convinced that she does love a man like you, and not a man like him." - А я уверен, что она любит такого, как ты, а не такого, как он. "She loves her own virtue, not me." The words broke involuntarily, and almost malignantly, from Dmitri. - Она свою добродетель любит, а не меня, -невольно, но почти злобно вырвалось вдруг у Дмитрия Федоровича. He laughed, but a minute later his eyes gleamed, he flushed crimson and struck the table violently with his fist. Он засмеялся, но через секунду глаза его сверкнули, он весь покраснел и с силой ударил кулаком по столу. "I swear, Alyosha," he cried, with intense and genuine anger at himself; "You may not believe me, but as God is Holy, and as Christ is God, I swear that though I smiled at her lofty sentiments just now, I know that I am a million times baser in soul than she, and that these lofty sentiments of hers are as sincere as a heavenly angel's. - Клянусь, Алеша, - воскликнул он со страшным и искренним гневом на себя, - верь не верь, но вот как Бог свят, и что Христос есть Господь, клянусь, что я хоть и усмехнулся сейчас ее высшим чувствам, но знаю, что я в миллион раз ничтожнее душой, чем она, и что эти лучшие чувства ее -искренни, как у небесного ангела! That's the tragedy of it- that I know that for certain. В том и трагедия, что я знаю это наверно. What if anyone does show off a bit? Что в том, что человек капельку декламирует? Don't I do it myself? Разве я не декламирую? And yet I'm sincere, I'm sincere. А ведь искренен же я, искренен. As for Ivan, I can understand how he must be cursing nature now with his intellect, too! Что же касается Ивана, то ведь я же понимаю, с каким проклятием должен он смотреть теперь на природу, да еще при его-то уме! To see the preference given- to whom, to what? Кому, чему отдано предпочтение? To a monster who, though he is betrothed and all eyes are fixed on him, can't restrain his debaucheries- and before the very eyes of his betrothed! Отдано извергу, который и здесь, уже женихом будучи и когда на него все глядели, удержать свои дебоширства не мог, - и это при невесте-то, при невесте-то! And a man like me is preferred, while he is rejected. И вот такой, как я, предпочтен, а он отвергается. And why? Но для чего же? Because a girl wants to sacrifice her life and destiny out of gratitude. А для того, что девица из благодарности жизнь и судьбу свою изнасиловать хочет! It's ridiculous! Нелепость! I've never said a word of this to Ivan, and Ivan of course has never dropped a hint of the sort to me. But destiny will be accomplished, and the best man will hold his ground while the undeserving one will vanish into his back-alley for ever- his filthy back-alley, his beloved back-alley, where he is at home and where he will sink in filth and stench at his own free will and with enjoyment. Я Ивану в этом смысле ничего и никогда не говорил, Иван, разумеется, мне тоже об этом никогда ни полслова, ни малейшего намека; но судьба свершится, и достойный станет на место, а недостойный скроется в переулок навеки - в грязный свой переулок, в возлюбленный и свойственный ему переулок, и там, в грязи и вони, погибнет добровольно и с наслаждением. I've been talking foolishly. I've no words left. I used them at random, but it will be as I have said. Заврался я что-то, слова у меня все износились, точно наобум ставлю, но так, как я определил, так тому и быть. I shall drown in the back-alley, and she will marry Ivan." Потону в переулке, а она выйдет за Ивана. "Stop, Dmitri," Alyosha interrupted again with great anxiety. "There's one thing you haven't made clear yet: you are still betrothed all the same, aren't you? - Брат, постой, - с чрезвычайным беспокойством опять прервал Алеша, - ведь тут все-таки одно дело ты мне до сих пор не разъяснил: ведь ты жених, ведь ты все-таки жених? How can you break off the engagement if she, your betrothed, doesn't want to?" Как же ты хочешь порвать, если она, невеста, не хочет? "Yes, formally and solemnly betrothed. It was all done on my arrival in Moscow, with great ceremony, with ikons, all in fine style. - Я жених, формальный и благословенный, произошло все в Москве, по моем приезде, с парадом, с образами, и в лучшем виде. The general's wife blessed us, and- would you believe it?- congratulated Katya. You've made a good choice,' she said, 'I see right through him.' Г енеральша благословила и - веришь ли, поздравила даже Катю: ты выбрала, говорит, хорошо, я вижу его насквозь. And- would you believe it?- she didn't like Ivan, and hardly greeted him. И веришь ли, Ивана она невзлюбила и не поздравила. I had a lot of talk with Katya in Moscow. I told her about myself- sincerely, honourably. В Москве же я много и с Катей переговорил, я ей всего себя расписал, благородно, в точности, в искренности. She listened to everything. Все выслушала: There was sweet confusion, There were tender words. Было милое смущенье, ППБыли нежные слова... Though there were proud words, too. Ну, слова-то были и гордые. She wrung out of me a mighty promise to reform. Она вынудила у меня тогда великое обещание исправиться. I gave my promise, and here- " Я дал обещание. И вот... "What?" - Что же? "Why, I called to you and brought you out here to-day, this very day- remember it- to send you- this very day again- to Katerina Ivanovna, and- " - И вот я тебя кликнул и перетащил сюда сегодня, сегодняшнего числа, - запомни! - с тем чтобы послать тебя, и опять-таки сегодня же, к Катерине Ивановне, и... -Что? "To tell her that I shall never come to see her again. Say, 'He sends you his compliments.'" - Сказать ей, что я больше к ней не приду никогда, приказал, дескать, кланяться. "But is that possible?" - Да разве это возможно? "That's just the reason I'm sending you, in my place, because it's impossible. And, how could I tell her myself?" - Да я потому-то тебя и посылаю вместо себя, что это невозможно, а то как же я сам-то ей это скажу? "And where are you going?" - Да куда же ты пойдешь? "To the back-alley." - В переулок. "To Grushenka, then!" Alyosha exclaimed mournfully, clasping his hands. "Can Rakitin really have told the truth? -Так это к Грушеньке! - горестно воскликнул Алеша, всплеснув руками. - Да неужто же Ракитин в самом деле правду сказал? I thought that you had just visited her, and that was all." А я думал, что ты только так к ней походил и кончил. "Can a betrothed man pay such visits? - Это жениху-то ходить? Is such a thing possible and with such a betrothed, and before the eyes of all the world? Да разве это возможно, да еще при такой невесте и на глазах у людей? Confound it, I have some honour! Ведь честь-то у меня есть небось. As soon as I began visiting Grushenka, I ceased to be betrothed, and to be an honest man. I understand that. Только что я стал ходить к Грушеньке, так тотчас же и перестал быть женихом и честным человеком, ведь я это понимаю же. Why do you look at me? Что ты смотришь? You see, I went in the first place to beat her. Я, видишь ли, сперва всего пошел ее бить. I had heard, and I know for a fact now, that that captain, father's agent, had given Grushenka an I.O.U. of mine for her to sue me for payment, so as to put an end to me. Я узнал и знаю теперь достоверно, что Г рушеньке этой был этим штабс-капитаном, отцовским поверенным, вексель на меня передан, чтобы взыскала, чтоб я унялся и кончил. They wanted to scare me. Испугать хотели. I went to beat her. Я Грушеньку и двинулся бить. I had had a glimpse of her before. Видал я ее и прежде мельком. She doesn't strike one at first sight. Она не поражает. I knew about her old merchant, who's lying ill now, paralysed; but he's leaving her a decent little sum. Про старика купца знал, который теперь вдобавок и болен, расслаблен лежит, но ей куш все-таки оставит знатный. I knew, too, that she was fond of money, that she hoarded it, and lent it at a wicked rate of interest, that she's a merciless cheat and swindler. Знал тоже, что деньгу нажить любит, наживает, на злые проценты дает, пройдоха, шельма, без жалости. I went to beat her, and I stayed. Пошел я бить ее, да у ней и остался. The storm broke- it struck me down like the plague. I'm plague-stricken still, and I know that everything is over, that there will never be anything more for me. Г рянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и знаю, что уж все кончено, что ничего другого и никогда не будет. The cycle of the ages is accomplished. Цикл времен совершен. That's my position. Вот мое дело. And though I'm a beggar, as fate would have it, I had three thousand just then in my pocket. А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане, у нищего, очутились три тысячи. I drove with Grushenka to Mokroe, a place twenty-five versts from here. I got Gypsies there and champagne and made all the peasants there drunk on it, and all the women and girls. I sent the thousands flying. Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского, всех мужиков там шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами. In three days' time I was stripped bare, but a hero. Через три дня гол, но сокол. Do you suppose the hero had gained his end? Ты думал, достиг чего сокол-то? Not a sign of it from her. Даже издали не показала. I tell you that rogue, Grushenka, has a supple curve all over her body. You can see it in her little foot, even in her little toe. Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. I saw it, and kissed it, but that was all, I swear! Видел и целовал, но и только - клянусь! 'I'll marry you if you like,' she said, 'you're a beggar, you know. Говорит: "Хочешь, выйду замуж, ведь ты нищий. Say that you won't beat me, and will let me do anything I choose, and perhaps I will marry you.' She laughed, and she's laughing still!" Скажи, что бить не будешь и позволишь все мне делать, что я захочу, тогда, может, и выйду", -смеется. И теперь смеется! Dmitri leapt up with a sort of fury. He seemed all at once as though he were drunk. Дмитрий Федорович почти с какою-то яростью поднялся с места, он вдруг стал как пьяный. His eyes became suddenly bloodshot. Глаза его вдруг налились кровью. "And do you really mean to marry her?" -И ты в самом деле хочешь на ней жениться? "At once, if she will. And if she won't, I shall stay all the same. I'll be the porter at her gate. - Коль захочет, так тотчас же, а не захочет, и так останусь; у нее на дворе буду дворником. Alyosha!" he cried. He stopped short before him, and taking him by the shoulders began shaking him violently. "Do you know, you innocent boy, that this is all delirium, senseless delirium, for there's a tragedy here. Ты... ты, Алеша... - остановился он вдруг пред ним и, схватив его за плечи, стал вдруг с силою трясти его, - да знаешь ли ты, невинный ты мальчик, что все это бред, немыслимый бред, ибо тут трагедия! Let me tell you, Alexey, that I may be a low man, with low and degraded passions, but a thief and a pickpocket Dmitri Karamazov never can be. Узнай же, Алексей, что я могу быть низким человеком, со страстями низкими и погибшими, но вором, карманным вором, воришкой по передним, Дмитрий Карамазов не может быть никогда. Well, then; let me tell you that I am a thief and a pickpocket. Ну так узнай же теперь, что я воришка, я вор по карманам и по передним! That very morning, just before I went to beat Grushenka, Katerina Ivanovna sent for me, and in strict secrecy (why I don't know, I suppose she had some reason) asked me to go to the chief town of the province and to post three thousand roubles to Agafya Ivanovna in Moscow, so that nothing should be known of it in the town here. Как раз пред тем, как я Грушеньку пошел бить, призывает меня в то самое утро Катерина Ивановна и в ужасном секрете, чтобы покамест никто не знал (для чего, не знаю, видно, так ей было нужно), просит меня съездить в губернский город и там по почте послать три тысячи Агафье Ивановне, в Москву; потому в город, чтобы здесь и не знали. So I had that three thousand roubles in my pocket when I went to see Grushenka, and it was that money we spent at Mokroe. Вот с этими-то тремя тысячами в кармане я и очутился тогда у Грушеньки, на них и в Мокрое съездили. Afterwards I pretended I had been to the town, but did not show her the post office receipt. I said I had sent the money and would bring the receipt, and so far I haven't brought it. I've forgotten it. Потом я сделал вид, что слетал в город, но расписки почтовой ей не представил, сказал, что послал, расписку принесу, и до сих пор не несу, забыл-с. Now what do you think you're going to her to-day to say? Теперь, как ты думаешь, вот ты сегодня пойдешь и ей скажешь: ' He sends his compliments,' and she'll ask you, "Приказали вам кланяться", а она тебе: 'What about the money?' "А деньги?" You might still have said to her, Ты еще мог бы сказать ей: 'He's a degraded sensualist, and a low creature, with uncontrolled passions. "Это низкий сладострастник и с неудержимыми чувствами подлое существо. He didn't send your money then, but wasted it, because, like a low brute, he couldn't control himself.' But still you might have added, Он тогда не послал ваши деньги, а растратил, потому что удержаться не мог, как животное", -но все-таки ты мог бы прибавить: 'He isn't a thief though. Here is your three thousand; he sends it back. Send it yourself to Agafya Ivanovna. But he told me to say "he sends his compliments." "Зато он не вор, вот ваши три тысячи, посылает обратно, пошлите сами Агафье Ивановне, а сам велел кланяться". But, as it is, she will ask, А теперь вдруг она: 'But where is the money?'" "А где деньги?" "Mitya, you are unhappy, yes! - Митя, ты несчастен, да! But not as unhappy as you think. Don't worry yourself to death with despair." Но все же не столько, сколько ты думаешь, - не убивай себя отчаянием, не убивай! "What, do you suppose I'd shoot myself because I can't get three thousand to pay back? - А что ты думаешь, застрелюсь, как не достану трех тысяч отдать? That's just it. I shan't shoot myself. В том-то и дело, что не застрелюсь. I haven't the strength now. Afterwards, perhaps. But now I'm going to Grushenka. I don't care what happens." Не в силах теперь, потом, может быть, а теперь я к Грушеньке пойду... Пропадай мое сало! "And what then?" -А у ней? "I'll be her husband if she deigns to have me, and when lovers come, I'll go into the next room. - Буду мужем ее, в супруги удостоюсь, а коль придет любовник, выйду в другую комнату. I'll clean her friends' goloshes, blow up their samovar, run their errands." У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать... "Katerina Ivanovna will understand it all," Alyosha said solemnly. "She'll understand how great this trouble is and will forgive. - Катерина Ивановна все поймет, - торжественно проговорил вдруг Алеша, - поймет всю глубину во всем этом горе и примирится. She has a lofty mind, and no one could be more unhappy than you. She'll see that for herself." У нее высший ум, потому что нельзя быть несчастнее тебя, она увидит сама. "She won't forgive everything," said Dmitri, with a grin. "There's something in it, brother, that no woman could forgive. - Не помирится она со всем, - осклабился Митя. -Тут, брат, есть нечто, с чем нельзя никакой женщине примириться. Do you know what would be the best thing to do?" А знаешь, что всего лучше сделать? "What?" -Что? "Pay back the three thousand." -Три тысячи ей отдать. "Where can we get it from? -Где же взять-то? I say, I have two thousand. Ivan will give you another thousand- that makes three. Take it and pay it back." Слушай, у меня есть две тысячи, Иван даст тысячу, вот и три, возьми и отдай. "And when would you get it, your three thousand? - А когда они прибудут, твои три тысячи? You're not of age, besides, and you must- you absolutely must- take my farewell to her to-day, with the money or without it, for I can't drag on any longer, things have come to such a pass. Ты еще и несовершеннолетний вдобавок, а надо непременно, непременно, чтобы ты сегодня уже ей откланялся, с деньгами или без денег, потому что я дальше тянуть не могу, дело на такой точке стало. To-morrow is too late. Завтра уже поздно, поздно. I shall send you to father." Я тебя к отцу пошлю. "To father?" - К отцу? "Yes, to father first. - Да, к отцу прежде нее. Ask him for three thousand." У него три тысячи и спроси. "But, Mitya, he won't give it." - Да ведь он, Митя, не даст. "As though he would! I know he won't. - Еще бы дал, знаю, что не даст. Do you know the meaning of despair, Alexey?" Знаешь ты, Алексей, что значит отчаяние? "Yes." - Знаю. "Listen. Legally he owes me nothing. - Слушай: юридически он мне ничего не должен. I've had it all from him, I know that. Все я у него выбрал, все, я это знаю. But morally he owes me something, doesn't he? Но ведь нравственно-то должен он мне, так иль не так? You know he started with twenty-eight thousand of my mother's money and made a hundred thousand with it. Ведь он с материных двадцати восьми тысяч пошел и сто тысяч нажил. Let him give me back only three out of the twenty-eight thousand, and he'll draw my soul out of hell, and it will atone for many of his sins. Пусть он мне даст только три тысячи из двадцати восьми, только три, и душу мою из ада извлечет, и зачтется это ему за многие грехи! For that three thousand- I give you my solemn word-I'll make an end of everything, and he shall hear nothing more of me. Я же на этих трех тысячах, вот тебе великое слово, покончу, и не услышит он ничего обо мне более вовсе. For the last time I give him the chance to be a father. В последний раз случай ему даю быть отцом. Tell him God Himself sends him this chance." Скажи ему, что сам Бог ему этот случай посылает. "Mitya, he won't give it for anything." - Митя, он ни за что не даст. "I know he won't. I know it perfectly well. - Знаю, что не даст, в совершенстве знаю. Now, especially. А теперь особенно. That's not all. I know something more. Now, only a few days ago, perhaps only yesterday he found out for the first time in earnest (underline in earnest) that Grushenka is really perhaps not joking, and really means to marry me. Мало того, я вот что еще знаю: теперь, на днях только, всего только, может быть, вчера, он в первый раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может быть, не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть. He knows her nature; he knows the cat. Знает он этот характер, знает эту кошку. And do you suppose he's going to give me money to help to bring that about when he's crazy about her himself? Ну так неужто ж он мне вдобавок и деньги даст, чтоб этакому случаю способствовать, тогда как сам он от нее без памяти? And that's not all, either. I can tell you more than that. I know that for the last five days he has had three thousand drawn out of the bank, changed into notes of a hundred roubles. packed into a large envelope, sealed with five seals, and tied across with red tape. Но и этого еще мало, я еще больше тебе могу привесть: я знаю, что у него уж дней пять как вынуты три тысячи рублей, разменены в сотенные кредитки и упакованы в большой пакет под пятью печатями, а сверху красною тесемочкой накрест перевязаны. You see how well I know all about it! Видишь, как подробно знаю! On the envelope is written: На пакете же написано: 'To my angel, Grushenka, when she will come to me.' He scrawled it himself in silence and in secret, and no one knows that the money's there except the valet, Smerdyakov, whom he trusts like himself. "Ангелу моему Грушеньке, коли захочет прийти"; сам нацарапал, в тишине и в тайне, и никто-то не знает, что у него деньги лежат, кроме лакея Смердякова, в честность которого он верит, как в себя самого. So now he has been expecting Grushenka for the last three or four days; he hopes she'll come for the money. He has sent her word of it, and she has sent him word that perhaps she'll come. Вот он уж третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом, дал он ей знать, а та знать дала, что "может-де и приду". And if she does go to the old man, can I marry her after that? Так ведь если она придет к старику, разве я могу тогда жениться на ней? You understand now why I'm here in secret and what I'm on the watch for." Понимаешь теперь, зачем, значит, я здесь на секрете сижу и что именно сторожу? "For her?" -Ее? "Yes, for her. -Ее. Foma has a room in the house of these sluts here. У этих шлюх, здешних хозяек, нанимает каморку Фома. Foma comes from our parts; he was a soldier in our regiment. Фома из наших мест, наш бывший солдат. He does jobs for them. He's watchman at night and goes grouse-shooting in the day-time; and that's how he lives. Он у них прислуживает, ночью сторожит, а днем тетеревей ходит стрелять, да тем и живет. I've established myself in his room. Neither he nor the women of the house know the secret- that is, that I am on the watch here." Я у него тут и засел; ни ему, ни хозяйкам секрет не известен, то есть что я здесь сторожу. "No one but Smerdyakov knows, then?" - Один Смердяков знает? "No one else. - Он один. He will let me know if she goes to the old man." Он мне и знать даст, коль та к старику придет. "It was he told you about the money, then?" - Это он тебе про пакет сказал? "Yes. -Он. It's a dead secret. Величайший секрет. Even Ivan doesn't know about the money, or anything. Даже Иван не знает ни о деньгах, ни о чем. The old man is sending Ivan to Tchermashnya on a two or three days' journey. A purchaser has turned up for the copse: he'll give eight thousand for the timber. So the old man keeps asking Ivan to help him by going to arrange it. It will take him two or three days. А старик Ивана в Чермашню посылает на два, на три дня прокатиться: объявился покупщик на рощу срубить ее за восемь тысяч, вот и упрашивает старик Ивана: "помоги, дескать, съезди сам" денька на два, на три, значит. That's what the old man wants, so that Grushenka can come while he's away." Это он хочет, чтобы Грушенька без него пришла. "Then he's expecting Grushenka to-day?" - Стало быть, он и сегодня ждет Грушеньку? "No, she won't come to-day; there are signs, She's certain not to come," cried Mitya suddenly. "Smerdyakov thinks so, too. - Нет, сегодня она не придет, есть приметы. Наверно не придет! - крикнул вдруг Митя. - Так и Смердяков полагает. Father's drinking now. He's sitting at table with Ivan. Отец теперь пьянствует, сидит за столом с братом Иваном. Go to him, Alyosha, and ask for the three thousand." Сходи, Алексей, спроси у него эти три тысячи... "Mitya, dear, what's the matter with you?" cried Alyosha, jumping up from his place, and looking keenly at his brother's frenzied face. - Митя, милый, что с тобой! - воскликнул Алеша, вскакивая с места и всматриваясь в исступленного Дмитрия Федоровича. For one moment the thought struck him that Dmitri was mad. Одно мгновение он думал, что тот помешался. "What is it? - Что ты? I'm not insane," said Dmitri, looking intently and earnestly at him. "No fear. I am sending you to father, and I know what I'm saying. I believe in miracles." Я не помешан в уме, - пристально и даже как-то торжественно смотря, произнес Дмитрий Федорович. - Небось я тебя посылаю к отцу и знаю, что говорю: я чуду верю. "In miracles?" - Чуду? "In a miracle of Divine Providence. - Чуду промысла Божьего. God knows my heart. He sees my despair. Богу известно мое сердце, он видит все мое отчаяние. He sees the whole picture. Он всю эту картину видит. Surely He won't let something awful happen. Неужели он попустит совершиться ужасу? Alyosha, I believe in miracles. Go!" Алеша, я чуду верю, иди! "I am going. - Я пойду. Tell me, will you wait for me here?" Скажи, ты здесь будешь ждать? "Yes. I know it will take some time. You can't go at him point blank. - Буду, понимаю, что нескоро, что нельзя этак прийти и прямо бух! He's drunk now. Он теперь пьян. I'll wait three hours- four, five, six, seven. Only remember you must go to Katerina Ivanovna to-day, if it has to be at midnight, with the money or without the money, and say, Буду ждать и три часа, и четыре, и пять, и шесть, и семь, но только знай, что сегодня, хотя бы даже в полночь, ты явишься к Катерине Ивановне, с деньгами или без денег, и скажешь: 'He sends his compliments to you.' "Велел вам кланяться". I want you to say that verse to her: Я именно хочу, чтобы ты этот стих сказал: 'He sends his compliments to you.'" "Велел, дескать, кланяться". "Mitya! - Митя! And what if Grushenka comes to-day- if not to-day, or the next day?" А вдруг Грушенька придет сегодня... не сегодня, так завтра аль послезавтра? "Grushenka? - Грушенька? I shall see her. I shall rush out and prevent it." Подсмотрю, ворвусь и помешаю... "And if- ?" - А если... "If there's an if, it will be murder. - А коль если, так убью. I couldn't endure it." Так не переживу. "Who will be murdered?" - Кого убьешь? "The old man. - Старика. I shan't kill her." Ее не убью. "Brother, what are you saying?" - Брат, что ты говоришь! "Oh, I don't know.... I don't know. Perhaps I shan't kill, and perhaps I shall. - Я ведь не знаю, не знаю... Может быть, не убью, а может, убью. I'm afraid that he will suddenly become so loathsome to me with his face at that moment. Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту. I hate his ugly throat, his nose, his eyes, his shameless snigger. Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. I feel a physical repulsion. Личное омерзение чувствую. That's what I'm afraid of. Вот этого боюсь. That's what may be too much for me." Вот и не удержусь... "I'll go, Mitya. - Я пойду, Митя. I believe that God will order things for the best, that nothing awful may happen." Я верю, что Бог устроит, как знает лучше, чтобы не было ужаса. "And I will sit and wait for the miracle. -А я буду сидеть и чуда ждать. And if it doesn't come to pass- " Но если не свершится, то... Alyosha went thoughtfully towards his father's house. Алеша, задумчивый, направился к отцу. Chapter 6. VI Smerdyakov Смердяков HE did in fact find his father still at table. Он и вправду застал еще отца за столом. Though there was a dining-room in the house, the table was laid as usual in the drawing room, which was the largest room, and furnished with old-fashioned ostentation. Стол же был, по всегдашнему обыкновению, накрыт в зале, хотя в доме находилась и настоящая столовая. Эта зала была самая большая в доме комната, с какою-то старинною претензией меблированная. The furniture was white and very old, upholstered in old, red, silky material. Мебель была древнейшая, белая, с красною ветхою полушелковою обивкой. In the spaces between the windows there were mirrors in elaborate white and gilt frames, of old-fashioned carving. В простенках между окон вставлены были зеркала в вычурных рамах старинной резьбы, тоже белых с золотом. On the walls, covered with white paper, which was torn in many places, there hung two large portraits-one of some prince who had been governor of the district thirty years before, and the other of some bishop, also long since dead. На стенах, обитых белыми бумажными и во многих местах уже треснувшими обоями, красовались два большие портрета - одного какого-то князя, лет тридцать назад бывшего генерал-губернатором местного края, и какого-то архиерея, давно уже тоже почившего. In the corner opposite the door there were several ikons, before which a lamp was lighted at nightfall... not so much for devotional purposes as to light the room. В переднем углу помещалось несколько икон, пред которыми на ночь зажигалась лампадка... не столько из благоговения, сколько для того, чтобы комната на ночь была освещена. Fyodor Pavlovitch used to go to bed very late, at three or four o'clock in the morning,and would wander about the room at night or sit in an armchair, thinking. Федор Павлович ложился по ночам очень поздно, часа в три, в четыре утра, а до тех пор все, бывало, ходит по комнате или сидит в креслах и думает. This had become a habit with him. Такую привычку сделал. He often slept quite alone in the house, sending his servants to the lodge; but usually Smerdyakov remained, sleeping on a bench in the hall. Ночевал он нередко совсем один в доме, отсылая слуг во флигель, но большею частью с ним оставался по ночам слуга Смердяков, спавший в передней на залавке. When Alyosha came in, dinner was over, but coffee and preserves had been served. Когда вошел Алеша, весь обед был уже покончен, но подано было варенье и кофе. Fyodor Pavlovitch liked sweet things with brandy after dinner. Федор Павлович любил после обеда сладости с коньячком. Ivan was also at table, sipping coffee. Иван Федорович находился тут же за столом и тоже кушал кофе. The servants, Grigory and Smerdyakov, were standing by. Слуги Григорий и Смердяков стояли у стола. Both the gentlemen and the servants seemed in singularly good spirits. И господа, и слуги были в видимом и необыкновенно веселом одушевлении. Fyodor Pavlovitch was roaring with laughter. Before he entered the room, Alyosha heard the shrill laugh he knew so well, and could tell from the sound of it that his father had only reached the good-humoured stage, and was far from being completely drunk. Федор Павлович громко хохотал и смеялся; Алеша еще из сеней услышал его визгливый, столь знакомый ему прежде смех и тотчас же заключил, по звукам смеха, что отец еще далеко не пьян, а пока лишь всего благодушествует. "Here he is! Here he is!" yelled Fyodor Pavlovitch, highly delighted at seeing Alyosha. "Join us. Sit down. Coffee is a lenten dish, but it's hot and good. - Вот и он, вот и он! - завопил Федор Павлович, вдруг страшно обрадовавшись Алеше. -Присоединяйся к нам, садись, кофейку - постный ведь, постный, да горячий, да славный! I don't offer you brandy, you're keeping the fast. But would you like some? Коньячку не приглашаю, ты постник, а хочешь, хочешь? No; I'd better give you some of our famous liqueur. Нет, я лучше тебе ликерцу дам, знатный! Smerdyakov, go to the cupboard, the second shelf on the right. Here are the keys. Look sharp!" Смердяков, сходи в шкаф, на второй полке направо, вот ключи, живей! Alyosha began refusing the liqueur. Алеша стал было от ликера отказываться. "Never mind. If you won't have it, we will," said Fyodor Pavlovitch, beaming. "But stay- have you dined?" - Все равно подадут, не для тебя, так для нас, -сиял Федор Павлович. - Да постой, ты обедал аль нет? "Yes," answered Alyosha, who had in truth only eaten a piece of bread and drunk a glass of kvass in the Father Superior's kitchen. "Though I should be pleased to have some hot coffee." - Обедал, - сказал Алеша, съевший, по правде, всего только ломоть хлеба и выпивший стакан квасу на игуменской кухне. - Вот я кофе горячего выпью с охотой. "Bravo, my darling! - Милый! Молодец! He'll have some coffee. Он кофейку выпьет. Does it want warming? Не подогреть ли? No, it's boiling. Да нет, и теперь кипит. It's capital coffee: Smerdyakov's making. Кофе знатный, смердяковский. My Smerdyakov's an artist at coffee and at fish patties, and at fish soup, too. На кофе да на кулебяки Смердяков у меня артист, да на уху еще, правда. You must come one day and have some fish soup. Let me know beforehand.... But, stay; didn't I tell you this morning to come home with your mattress and pillow and all? Когда-нибудь на уху приходи, заранее дай знать... Да постой, постой, ведь я тебе давеча совсем велел сегодня же переселиться с тюфяком и подушками? Have you brought your mattress? He he he!" Тюфяк-то притащил? хе-хе-хе!.. "No, I haven't," said Alyosha, smiling, too. - Нет, не принес, - усмехнулся и Алеша. "Ah, but you were frightened, you were frightened this morning, weren't you? - А испугался, испугался-таки давеча, испугался? There, my darling, I couldn't do anything to vex you. Ах ты, голубчик, да я ль тебя обидеть могу. Do you know, Ivan, I can't resist the way he looks one straight in the face and laughs? Слушай, Иван, не могу я видеть, как он этак смотрит в глаза и смеется, не могу. It makes me laugh all over. I'm so fond of him. Утроба у меня вся начинает на него смеяться, люблю его! Alyosha, let me give you my blessing- a father's blessing." Алешка, дай я тебе благословение родительское дам. Alyosha rose, but Fyodor Pavlovitch had already changed his mind. Алеша встал, но Федор Павлович успел одуматься. "No, no," he said. "I'll just make the sign of the cross over you, for now. Sit still. - Нет, нет, я только теперь перекрещу тебя, вот так, садись. Now we've a treat for you, in your own line, too. Ну, теперь тебе удовольствие будет, и именно на твою тему. It'll make you laugh. Насмеешься. Balaam's ass has begun talking to us here- and how he talks! How he talks! У нас валаамова ослица заговорила, да как говорит-то, как говорит! Balaam's ass, it appeared, was the valet, Smerdyakov. Валаамовою ослицей оказался лакей Смердяков. He was a young man of about four and twenty, remarkably unsociable and taciturn. Человек еще молодой, всего лет двадцати четырех, он был страшно нелюдим и молчалив. Not that he was shy or bashful. On the contrary, he was conceited and seemed to despise everybody. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал. But we must pause to say a few words about him now. Но вот и нельзя миновать, чтобы не сказать о нем хотя двух слов, и именно теперь. He was brought up by Grigory and Marfa, but the boy grew up "with no sense of gratitude," as Grigory expressed it; he was an unfriendly boy, and seemed to look at the world mistrustfully. Воспитали его Марфа Игнатьевна и Григорий Васильевич, но мальчик рос "безо всякой благодарности", как выражался о нем Григорий, мальчиком диким и смотря на свет из угла. In his childhood he was very fond of hanging cats, and burying them with great ceremony. В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. He used to dress up in a sheet as though it were a surplice, and sang, and waved some object over the dead cat as though it were a censer. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой, как будто кадил. All this he did on the sly, with the greatest secrecy. Все это потихоньку, в величайшей тайне. Grigory caught him once at this diversion and gave him a sound beating. Григорий поймал его однажды на этом упражнении и больно наказал розгой. He shrank into a corner and sulked there for a week. Тот ушел в угол и косился оттуда с неделю. "He doesn't care for you or me, the monster," Grigory used to say to Marfa, "and he doesn't care for anyone. "Не любит он нас с тобой, этот изверг, - говорил Григорий Марфе Игнатьевне, - да и никого не любит. Are you a human being?" he said, addressing the boy directly. "You're not a human being. You grew from the mildew in the bath-house. That's what you are," Smerdyakov, it appeared afterwards, could never forgive him those words. Ты разве человек, - обращался он вдруг прямо к Смердякову, - ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто..." Смердяков, как оказалось впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов. Grigory taught him to read and write, and when he was twelve years old, began teaching him the Scriptures. Г ригорий выучил его грамоте и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить священной истории. But this teaching came to nothing. Но дело кончилось тотчас же ничем. At the second or third lesson the boy suddenly grinned. Как-то однажды, всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся. "What's that for?" asked Grigory, looking at him threateningly from under his spectacles. - Чего ты? - спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков. "Oh, nothing. - Ничего-с. God created light on the first day, and the sun, moon, and stars on the fourth day. Свет создал Г осподь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Where did the light come from on the first day?" Откуда же свет-то сиял в первый день? Grigory was thunderstruck. Григорий остолбенел. The boy looked sarcastically at his teacher. Мальчик насмешливо глядел на учителя. There was something positively condescending in his expression. Даже было во взгляде его что-то высокомерное. Grigory could not restrain himself. Григорий не выдержал. "I'll show you where!" he cried, and gave the boy a violent slap on the cheek. "А вот откуда!" - крикнул он и неистово ударил ученика по щеке. The boy took the slap without a word, but withdrew into his corner again for some days. Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней. A week later he had his first attack of the disease to which he was subject all the rest of his life- epilepsy. Как раз случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь. When Fyodor Pavlovitch heard of it, his attitude to the boy seemed changed at once. Узнав об этом, Федор Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Till then he had taken no notice of him, though he never scolded him, and always gave him a copeck when he met him. Прежде он как-то равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и, встречая, всегда давал копеечку. Sometimes, when he was in good humour, he would send the boy something sweet from his table. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке чего-нибудь сладенького. But as soon as he heard of his illness, he showed an active interest in him, sent for a doctor, and tried remedies, but the disease turned out to be incurable. Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно. The fits occurred, on an average, once a month, but at various intervals. Средним числом припадки приходили по разу в месяц, и в разные сроки. The fits varied too, in violence: some were light and some were very severe. Припадки тоже бывали разной силы - иные легкие, другие очень жестокие. Fyodor Pavlovitch strictly forbade Grigory to use corporal punishment to the boy, and began allowing him to come upstairs to him. Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку телесно и стал пускать его к себе наверх. He forbade him to be taught anything whatever for a time, too. Учить его чему бы то ни было тоже пока запретил. One day when the boy was about fifteen, Fyodor Pavlovitch noticed him lingering by the bookcase, and reading the titles through the glass. Но раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать, заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами и сквозь стекло читает их названия. Fyodor Pavlovitch had a fair number of books- over a hundred- but no one ever saw him reading. У Федора Павловича водилось книг довольно, томов сотня с лишком, но никто никогда не видал его самого за книгой. He at once gave Smerdyakov the key of the bookcase. Он тотчас же передал ключ от шкафа Смердякову: "Come, read. You shall be my librarian. You'll be better sitting reading than hanging about the courtyard. "Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по двору шляться, садись да читай. Come, read this," and Fyodor Pavlovitch gave him Evenings in a Cottage near Dikanka. Вот прочти эту", - и Федор Павлович вынул ему "Вечера на хуторе близ Диканьки". He read a little but didn't like it. He did not once smile, and ended by frowning. Малый прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив, кончил нахмурившись. "Why? - Что ж? Isn't it funny?" asked Fyodor Pavlovitch. Не смешно? - спросил Федор Павлович. Smerdyakov did not speak. Смердяков молчал. "Answer stupid!" - Отвечай, дурак. "It's all untrue," mumbled the boy, with a grin. - Про неправду все написано, - ухмыляясь, прошамкал Смердяков. "Then go to the devil! You have the soul of a lackey. - Ну и убирайся к черту, лакейская ты душа. Stay, here's Smaragdov's Universal History. That's all true. Read that." Стой, вот тебе "Всеобщая история" Смарагдова, тут уж все правда, читай. But Smerdyakov did not get through ten pages of Smaragdov. He thought it dull. Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно. So the bookcase was closed again. Так и закрылся опять шкаф с книгами. Shortly afterwards Marfa and Grigory reported to Fyodor Pavlovitch that Smerdyakov was gradually beginning to show an extraordinary fastidiousness. He would sit before his soup, take up his spoon and look into the soup, bend over it, examine it, take a spoonful and hold it to the light. Вскорости Марфа и Григорий доложили Федору Павловичу, что в Смердякове мало-помалу проявилась вдруг ужасная какая-то брезгливость: сидит за супом, возьмет ложку и ищет-ищет в супе, нагибается, высматривает, почерпнет ложку и подымет на свет. "What is it? A beetle?" Grigory would ask. - Таракан, что ли? - спросит, бывало, Григорий. "A fly, perhaps," observed Marfa. - Муха, может, - заметит Марфа. The squeamish youth never answered, but he did the same with his bread, his meat, and everything he ate. He would hold a piece on his fork to the light, scrutinise it microscopically, and only after long deliberation decide to put it in his mouth. Чистоплотный юноша никогда не отвечал, но и с хлебом, и с мясом, и со всеми кушаньями оказалось то же самое: подымет, бывало, кусок на вилке на свет, рассматривает точно в микроскоп, долго, бывало, решается и наконец-то решится в рот отправить. "Ach! What fine gentlemen's airs!" Grigory muttered, looking at him. "Вишь, барчонок какой объявился", - бормотал, на него глядя, Григорий. When Fyodor Pavlovitch heard of this development in Smerdyakov he determined to make him his cook, and sent him to Moscow to be trained. Федор Павлович, услышав о новом качестве Смердякова, решил немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву. He spent some years there and came back remarkably changed in appearance. В ученье он пробыл несколько лет и воротился, сильно переменившись лицом. He looked extraordinarily old for his age. His face had grown wrinkled, yellow, and strangely emasculate. Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел, стал походить на скопца. In character he seemed almost exactly the same as before he went away. He was just as unsociable, and showed not the slightest inclination for any companionship. Нравственно же воротился почти тем же самым, как и до отъезда в Москву: все так же был нелюдим и ни в чьем обществе не ощущал ни малейшей надобности. In Moscow, too, as we heard afterwards, he had always been silent. Moscow itself had little interest for him; he saw very little there, and took scarcely any notice of anything. Он и в Москве, как передавали потом, все молчал; сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на все остальное и внимания не обратил. He went once to the theatre, but returned silent and displeased with it. Был даже раз в театре, но молча и с неудовольствием воротился. On the other hand, he came back to us from Moscow well dressed, in a clean coat and clean linen. He brushed his clothes most scrupulously twice a day invariably, and was very fond of cleaning his smart calf boots with a special English polish, so that they shone like mirrors. Зато прибыл к нам из Москвы в хорошем платье, в чистом сюртуке и белье, очень тщательно вычищал сам щеткой свое платье неизменно по два раза в день, а сапоги свои опойковые, щегольские, ужасно любил чистить особенною английскою ваксой так, чтоб они сверкали как зеркало. He turned out a first rate cook. Поваром он оказался превосходным. Fyodor Pavlovitch paid him a salary, almost the whole of which Smerdyakov spent on clothes, pomade, perfumes, and such things. Федор Павлович положил ему жалованье, и это жалованье Смердяков употреблял чуть не в целости на платье, на помаду, на духи и проч. But he seemed to have as much contempt for the female sex as for men; he was discreet, almost unapproachable, with them. Но женский пол он, кажется, так же презирал, как и мужской, держал себя с ним степенно, почти недоступно. Fyodor Pavlovitch began to regard him rather differently. Федор Павлович стал поглядывать на него и с некоторой другой точки зрения. His fits were becoming more frequent, and on the days he was ill Marfa cooked, which did not suit Fyodor Pavlovitch at all. Дело в том, что припадки его падучей болезни усилились, и в те дни кушанье готовилось уже Марфой Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку. "Why are your fits getting worse?" asked Fyodor Pavlovitch, looking askance at his new cook. "Would you like to get married? Shall I find you a wife?" - С чего у тебя припадки-то чаще? - косился он иногда на нового повара, всматриваясь в его лицо. - Хоть бы ты женился на какой-нибудь, хочешь женю?.. But Smerdyakov turned pale with anger, and made no reply. Но Смердяков на эти речи только бледнел от досады, но ничего не отвечал. Fyodor Pavlovitch left him with an impatient gesture. Федор Павлович отходил, махнув рукой. The great thing was that he had absolute confidence in his honesty. Г лавное, в честности его он был уверен, и это раз навсегда, в том, что он не возьмет ничего и не украдет. It happened once, when Fyodor Pavlovitch was drunk, that he dropped in the muddy courtyard three hundred-rouble notes which he had only just received. He only missed them next day, and was just hastening to search his pockets when he saw the notes lying on the table. Раз случилось, что Федор Павлович, пьяненький, обронил на собственном дворе в грязи три радужные бумажки, которые только что получил, и хватился их на другой только день: только что бросился искать по карманам, а радужные вдруг уже лежат у него все три на столе. Where had they come from? Откуда? Smerdyakov had picked them up and brought them in the day before. Смердяков поднял и еще вчера принес. "Well, my lad, I've never met anyone like you," Fyodor Pavlovitch said shortly, and gave him ten roubles. "Ну, брат, я таких, как ты, не видывал", - отрезал тогда Федор Павлович и подарил ему десять рублей. We may add that he not only believed in his honesty, but had, for some reason, a liking for him, although the young man looked as morosely at him as at everyone and was always silent. Надо прибавить, что не только в честности его он был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на него глядел так же косо, как и на других, и все молчал. He rarely spoke. Редко, бывало, заговорит. If it had occurred to anyone to wonder at the time what the young man was interested in, and what was in his mind, it would have been impossible to tell by looking at him. Если бы в то время кому-нибудь вздумалось спросить, глядя на него: чем этот парень интересуется и что всего чаще у него на уме, то, право, невозможно было бы решить, на него глядя. Yet he used sometimes to stop suddenly in the house, or even in the yard or street, and would stand still for ten minutes, lost in thought. А между тем он иногда в доме же, аль хоть на дворе, или на улице, случалось, останавливался, задумывался и стоял так по десятку даже минут. A physiognomist studying his face would have said that there was no thought in it, no reflection, but only a sort of contemplation. Физиономист, вглядевшись в него, сказал бы, что тут ни думы, ни мысли нет, а так какое-то созерцание. There is a remarkable picture by the painter Kramskoy, called У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием "Contemplation." There is a forest in winter, and on a roadway through the forest, in absolute solitude, stands a peasant in a torn kaftan and bark shoes. He stands, as it were, lost in thought. Yet he is not thinking; he is "contemplating." "Созерцатель": изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинешенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то "созерцает". If anyone touched him he would start and look at one as though awakening and bewildered. Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. It's true he would come to himself immediately; but if he were asked what he had been thinking about, he would remember nothing. Yet probably he has, hidden within himself, the impression which had dominated him during the period of contemplation. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чем он это стоял и думал, то наверно бы ничего не припомнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Those impressions are dear to him and no doubt he hoards them imperceptibly, and even unconsciously. How and why, of course, he does not know either. He may suddenly, after hoarding impressions for many years, abandon everything and go off to Jerusalem on a pilgrimage for his soul's salvation, or perhaps he will suddenly set fire to his native village, and perhaps do both. Впечатления же эти ему дороги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, - для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и другое вместе. There are a good many "contemplatives" among the peasantry. Созерцателей в народе довольно. Well, Smerdyakov was probably one of them, and he probably was greedily hoarding up his impressions, hardly knowing why. Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам еще не зная зачем. Chapter 7. VII The Controversy Контроверза BUT Balaam's ass had suddenly spoken. Но валаамова ослица вдруг заговорила. The subject was a strange one. Grigory had gone in the morning to make purchases, and had heard from the shopkeeper Lukyanov the story of a Russian soldier which had appeared in the newspaper of that day. This soldier had been taken prisoner in some remote part of Asia, and was threatened with an immediate agonising death if he did not renounce Christianity and follow Islam. He refused to deny his faith, and was tortured, flayed alive, and died, praising and glorifying Christ. Тема случилась странная: Григорий поутру, забирая в лавке у купца Лукьянова товар, услышал от него об одном русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей веры и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа, - о каковом подвиге и было напечатано как раз в полученной в тот день газете. Grigory had related the story at table. Об этом вот и заговорил за столом Григорий. Fyodor Pavlovitch always liked, over the dessert after dinner, to laugh and talk, if only with Grigory. Федор Павлович любил и прежде, каждый раз после стола, за десертом, посмеяться и поговорить хотя бы даже с Григорием. This afternoon he was in a particularly good-humoured and expansive mood. В этот же раз был в легком и приятно раскидывающемся настроении. Sipping his brandy and listening to the story, he observed that they ought to make a saint of a soldier like that, and to take his skin to some monastery. Попивая коньячок и выслушав сообщенное известие, он заметил, что такого солдата следовало бы произвести сейчас же во святые и снятую кожу его препроводить в какой-нибудь монастырь: "That would make the people flock, and bring the money in." "То-то народу повалит и денег". Grigory frowned, seeing that Fyodor Pavlovitch was by no means touched, but, as usual, was beginning to scoff. Г ригорий поморщился, видя, что Федор Павлович нисколько не умилился, а по всегдашней привычке своей начинает кощунствовать. At that moment Smerdyakov, who was standing by the door, smiled. Как вдруг Смердяков, стоявший у двери, усмехнулся. Smerdyakov often waited at table towards the end of dinner, and since Ivan's arrival in our town he had done so every day. Смердяков весьма часто и прежде допускался стоять у стола, то есть под конец обеда. С самого же прибытия в наш город Ивана Федоровича стал являться к обеду почти каждый раз. "What are you grinning at?" asked Fyodor Pavlovitch, catching the smile instantly, and knowing that it referred to Grigory. - Ты чего? - спросил Федор Павлович, мигом заметив усмешку и поняв, конечно, что относится она к Григорию. "Well, my opinion is," Smerdyakov began suddenly and unexpectedly in a loud voice, "that if that laudable soldier's exploit was so very great there would have been, to my thinking, no sin in it if he had on such an emergency renounced, so to speak, the name of Christ and his own christening, to save by that same his life, for good deeds, by which, in the course of years to expiate his cowardice." - А я насчет того-с, - заговорил вдруг громко и неожиданно Смердяков, - что если этого похвального солдата подвиг был и очень велик-с, то никакого опять-таки, по-моему, не было бы греха и в том, если б и отказаться при этой случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего, чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие. "How could it not be a sin? - Это как же не будет греха? You're talking nonsense. For that you'll go straight to hell and be roasted there like mutton," put in Fyodor Pavlovitch. Врешь, за это тебя прямо в ад и там, как баранину, поджаривать станут, - подхватил Федор Павлович. It was at this point that Alyosha came in, and Fyodor Pavlovitch, as we have seen, was highly delighted at his appearance. И вот тут-то и вошел Алеша. Федор Павлович, как мы видели, ужасно обрадовался Алеше. "We're on your subject, your subject," he chuckled gleefully, making Alyosha sit down to listen. - На твою тему, на твою тему! - радостно хихикал он, усаживая Алешу слушать. "As for mutton, that's not so, and there'll be nothing there for this, and there shouldn't be either, if it's according to justice," Smerdyakov maintained stoutly. - Насчет баранины это не так-с, да и ничего там за это не будет-с, да и не должно быть такого, если по всей справедливости, - солидно заметил Смердяков. "How do you mean 'according to justice'?" Fyodor Pavlovitch cried still more gaily, nudging Alyosha with his knee. - Как так по всей справедливости, - крикнул еще веселей Федор Павлович, подталкивая коленом Алешу. "He's a rascal, that's what he is!" burst from Grigory. - Подлец он, вот он кто! - вырвалось вдруг у Григория. He looked Smerdyakov wrathfully in the face. Гневно посмотрел он Смердякову прямо в глаза. "As for being a rascal, wait a little, Grigory Vassilyevitch," answered Smerdyakov with perfect composure. "You'd better consider yourself that, once I am taken prisoner by the enemies of the Christian race, and they demand from me to curse the name of God and to renounce my holy christening, I am fully entitled to act by my own reason, since there would be no sin in it." - Насчет подлеца повремените-с, Г ригорий Васильевич, - спокойно и сдержанно отразил Смердяков, - а лучше рассудите сами, что раз я попал к мучителям рода христианского в плен и требуют они от меня имя Божие проклясть и от святого крещения своего отказаться, то я вполне уполномочен в том собственным рассудком, ибо никакого тут и греха не будет. "But you've said that before. Don't waste words. Prove it," cried Fyodor Pavlovitch. - Да ты уж это говорил, ты не расписывай, а докажи! - кричал Федор Павлович. "Soup-maker!" muttered Grigory contemptuously. -Бульонщик!- прошептал Григорий презрительно. "As for being a soup-maker, wait a bit, too, and consider for yourself, Grigory Vassilyevitch, without abusing me. - Насчет бульонщика тоже повремените-с, а не ругаясь рассудите сами, Григорий Васильевич. For as soon as I say to those enemies, Ибо едва только я скажу мучителям: 'No, I'm not a Christian, and I curse my true God,' then at once, by God's high judgment, I become immediately and specially anathema accursed, and am cut off from the Holy Church, exactly as though I were a heathen, so that at that very instant, not only when I say it aloud, but when I think of saying it, before a quarter of a second has passed, I am cut off. Is that so or not, Grigory Vassilyevitch?" "Нет, я не христианин и истинного Бога моего проклинаю", как тотчас же я самым высшим Божьим судом немедленно и специально становлюсь анафема проклят и от церкви святой отлучен совершенно как бы иноязычником, так даже, что в тот же миг-с - не то что как только произнесу, а только что помыслю произнести, так что даже самой четверти секунды тут не пройдет-с, как я отлучен, - так или не так, Григорий Васильевич? He addressed Grigory with obvious satisfaction, though he was really answering Fyodor Pavlovitch's questions, and was well aware of it, and intentionally pretending that Grigory had asked the questions. Он с видимым удовольствием обращался к Григорию, отвечая, в сущности, на одни лишь вопросы Федора Павловича и очень хорошо понимая это, но нарочно делая вид, что вопросы эти как будто задает ему Григорий. "Ivan," cried Fyodor Pavlovitch suddenly, "stoop down for me to whisper. - Иван! - крикнул вдруг Федор Павлович, -нагнись ко мне к самому уху. He's got this all up for your benefit. He wants you to praise him. Это он для тебя все это устроил, хочет, чтобы ты его похвалил. Praise him." Ты похвали. Ivan listened with perfect seriousness to his father's excited whisper. Иван Федорович выслушал совершенно серьезно восторженное сообщение папаши. "Stay, Smerdyakov, be quiet a minute," cried Fyodor Pavlovitch once more. "Ivan, your ear again." - Стой, Смердяков, помолчи на время, - крикнул опять Федор Павлович. - Иван, опять ко мне к самому уху нагнись. Ivan bent down again with a perfectly grave face. Иван Федорович вновь с самым серьезнейшим видом нагнулся. "I love you as I do Alyosha. - Люблю тебя так же, как и Алешку. Don't think I don't love you. Ты не думай, что я тебя не люблю. Some brandy?" Коньячку? "Yes.- But you're rather drunk yourself," thought Ivan, looking steadily at his father. - Дайте. - "Однако сам-то ты порядочно нагрузился", - пристально поглядел на отца Иван Федорович. He was watching Smerdyakov with great curiosity. Смердякова же он наблюдал с чрезвычайным любопытством. "You're anathema accursed, as it is, Grigory suddenly burst out, "and how dare you argue, you rascal, after that, if- " - Анафема ты проклят и теперь, - разразился вдруг Григорий, - и как же ты после того, подлец, рассуждать смеешь, если... "Don't scold him, Grigory, don't scold him," Fyodor Pavlovitch cut him short. -Не бранись, Григорий, не бранись! - прервал Федор Павлович. "You should wait, Grigory Vassilyevitch, if only a short time, and listen, for I haven't finished all I had to say. -Вы переждите, Григорий Васильевич, хотя бы самое даже малое время-с, и прослушайте дальше, потому что я всего не окончил. For at the very moment I become accursed, at that same highest moment, I become exactly like a heathen, and my christening is taken off me and becomes of no avail. Isn't that so?" Потому в самое то время, как я Богом стану немедленно проклят-с, в самый, тот самый высший момент-с, я уже стал все равно как бы иноязычником, и крещение мое с меня снимается и ни во что вменяется, - так ли хоть это-с? "Make haste and finish, my boy," Fyodor Pavlovitch urged him, sipping from his wineglass with relish. - Заключай, брат, скорей, заключай, - поторопил Федор Павлович, с наслаждением хлебнув из рюмки. "And if I've ceased to be a Christian, then I told no lie to the enemy when they asked whether I was a Christian or not a Christian, seeing I had already been relieved by God Himself of my Christianity by reason of the thought alone, before I had time to utter a word to the enemy. - А коли я уж не христианин, то, значит, я и не солгал мучителям, когда они спрашивали: "Христианин я или не христианин", ибо я уже был самим Богом совлечен моего христианства, по причине одного лишь замысла и прежде чем даже слово успел мое молвить мучителям. And if I have already been discharged, in what manner and with what sort of justice can I be held responsible as a Christian in the other world for having denied Christ, when, through the very thought alone, before denying Him I had been relieved from my christening? А коли я уже разжалован, то каким же манером и по какой справедливости станут спрашивать с меня на том свете как с христианина за то, что я отрекся Христа, тогда как я за помышление только одно, еще до отречения, был уже крещения моего совлечен? If I'm no longer a Christian, then I can't renounce Christ, for I've nothing then to renounce. Коли я уж не христианин, значит, я и не могу от Христа отрекнуться, ибо не от чего тогда мне и отрекаться будет. Who will hold an unclean Tatar responsible, Grigory Vassilyevitch, even in heaven, for not having been born a Christian? And who would punish him for that, considering that you can't take two skins off one ox? С татарина поганого кто же станет спрашивать, Григорий Васильевич, хотя бы и в небесах, за то, что он не христианином родился, и кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола двух шкур не дерут. For God Almighty Himself, even if He did make the Tatar responsible, when he dies would give him the smallest possible punishment, I imagine (since he must be punished), judging that he is not to blame if he has come into the world an unclean heathen, from heathen parents. Да и сам Бог вседержитель с татарина если и будет спрашивать, когда тот помрет, то, полагаю, каким-нибудь самым малым наказанием (так как нельзя же совсем не наказать его), рассудив, что ведь неповинен же он в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел. The Lord God can't surely take a Tatar and say he was a Christian? Не может же Господь Бог насильно взять татарина и говорить про него, что и он был христианином? That would mean that the Almighty would tell a real untruth. Ведь значило бы тогда, что Г осподь вседержитель скажет сущую неправду. And can the Lord of Heaven and earth tell a lie, even in one word?" А разве может Г осподь вседержитель неба и земли произнести ложь, хотя бы в одном только каком-нибудь слове-с? Grigory was thunderstruck and looked at the orator, his eyes nearly starting out of his head. Григорий остолбенел и смотрел на оратора, выпучив глаза. Though he did not clearly understand what was said, he had caught something in this rigmarole, and stood, looking like a man who has just hit his head against a wall. Он хоть и не понимал хорошо, что говорят, но что-то из всей этой дребедени вдруг понял и остановился с видом человека, вдруг стукнувшегося лбом об стену. Fyodor Pavlovitch emptied his glass and went off into his shrill laugh. Федор Павлович допил рюмку и залился визгливым смехом. "Alyosha! Alyosha! What do you say to that! - Алешка, Алешка, каково! Ah, you casuist! Ах ты, казуист! He must have been with the Jesuits, somewhere, Ivan. Это он был у иезуитов где-нибудь, Иван. Oh, you stinking Jesuit,who taught you? Ах ты, иезуит смердящий, да кто же тебя научил? But you're talking nonsense, you casuist, nonsense, nonsense, nonsense. Но только ты врешь, казуист, врешь, врешь и врешь. Don't cry, Grigory, we'll reduce him to smoke and ashes in a moment. Не плачь, Григорий, мы его сею же минутой разобьем в дым и прах. Tell me this, O ass; you may be right before your enemies, but you have renounced your faith all the same in your own heart, and you say yourself that in that very hour you became anathema accursed. And if once you're anathema they won't pat you on the head for it in hell. Ты мне вот что скажи, ослица: пусть ты пред мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе все же отрекся от веры своей и сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж анафема, так тебя за эту анафему по головке в аду не погладят. What do you say to that, my fine Jesuit?" Об этом ты как полагаешь, иезуит ты мой прекрасный? "There is no doubt that I have renounced it in my own heart, but there no special sin in that. Or if there was sin, it was the most ordinary." - Это сумления нет-с, что сам в себе я отрекся, а все же никакого и тут специально греха не было-с, а коли был грешок, то самый обыкновенный весьма-с. "How's that the most ordinary?" - Как так обыкновенный весьма-с! "You lie, accursed one!" hissed Grigory. - Врешь, пр-р-роклятый, - прошипел Григорий. "Consider yourself, Grigory Vassilyevitch," Smerdyakov went on, staid and unruffled, conscious of his triumph, but, as it were, generous to the vanquished foe. "Consider yourself, Grigory Vassilyevitch; it is said in the Scripture that if you have faith, even as a mustard seed, and bid a mountain move into the sea, it will move without the least delay at your bidding. - Рассудите сами, Григорий Васильевич, - ровно и степенно, сознавая победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал Смердяков, - рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в Писании, что коли имеете веру хотя бы на самое малое даже зерно и притом скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет, нимало не медля, по первому же вашему приказанию. Well, Grigory Vassilyevitch, if I'm without faith and you have so great a faith that you are continually swearing at me, you try yourself telling this mountain, not to move into the sea for that's a long way off, but even to our stinking little river which runs at the bottom of the garden. You'll see for yourself that it won't budge, but will remain just where it is however much you shout at it, and that shows, Grigory Vassilyevitch, that you haven't faith in the proper manner, and only abuse others about it. Что же, Григорий Васильевич, коли я неверующий, а вы столь верующий, что меня беспрерывно даже ругаете, то попробуйте сами-с сказать сей горе, чтобы не то чтобы в море (потому что до моря отсюда далеко-с), но даже хоть в речку нашу вонючую съехала, вот что у нас за садом течет, то и увидите сами в тот же момент, что ничего не съедет-с, а все останется в прежнем порядке и целости, сколько бы вы ни кричали-с. А это означает, что и вы не веруете, Григорий Васильевич, надлежащим манером, а лишь других за то всячески ругаете. Again, taking into consideration that no one in our day, not only you, but actually no one, from the highest person to the lowest peasant, can shove mountains into the sea- except perhaps some one man in the world, or, at most, two, and they most likely are saving their souls in secret somewhere in the Egyptian desert, so you wouldn't find them- if so it be, if all the rest have no faith, will God curse all the rest? that is, the population of the whole earth, except about two hermits in the desert, and in His well-known mercy will He not forgive one of them? Опять-таки и то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, - то коли так-с, коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет Г осподь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит? And so I'm persuaded that though I may once have doubted I shall be forgiven if I shed tears of repentance." А потому и я уповаю, что, раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния слезы пролью. "Stay!" cried Fyodor Pavlovitch, in a transport of delight. "So you do suppose there are two who can move mountains? - Стой! - завизжал Федор Павлович в апофеозе восторга, - так двух-то таких, что горы могут сдвигать, ты все-таки полагаешь, что есть они? Ivan, make a note of it, write it down. There you have the Russian all over!" Иван, заруби черту, запиши: весь русский человек тут сказался! "You're quite right in saying it's characteristic of the people's faith," Ivan assented, with an approving smile. - Вы совершенно верно заметили, что это народная в вере черта, - с одобрительною улыбкой согласился Иван Федорович. "You agree. - Соглашаешься! Then it must be so, if you agree. Значит, так, коли уж ты соглашаешься! It's true, isn't it Alyosha? Алешка, ведь правда? That's the Russian faith all over, isn't it?" Ведь совершенно русская вера такая? "No, Smerdyakov has not the Russian faith at all," said Alyosha firmly and gravely. - Нет, у Смердякова совсем не русская вера, -серьезно и твердо проговорил Алеша. "I'm not talking about his faith. I mean those two in the desert, only that idea. Surely that's Russian, isn't it?" - Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух пустынников, про эту одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски? "Yes, that's purely Russian," said Alyosha smiling. - Да, черта эта совсем русская, - улыбнулся Алеша. "Your words are worth a gold piece, O ass, and I'll give it to you to-day. But as to the rest you talk nonsense, nonsense, nonsense. Let me tell you, stupid, that we here are all of little faith, only from carelessness, because we haven't time; things are too much for us, and, in the second place, the Lord God has given us so little time, only twenty-four hours in the day, so that one hasn't even time to get sleep enough, much less to repent of one's sins. - Червонца стоит твое слово, ослица, и пришлю тебе его сегодня же, но в остальном ты все-таки врешь, врешь и врешь; знай, дурак, что здесь мы все от легкомыслия лишь не веруем, потому что нам некогда: во-первых, дела одолели, а во-вторых, времени Бог мало дал, всего во дню определил только двадцать четыре часа, так что некогда и выспаться, не только покаяться. While you have denied your faith to your enemies when you'd nothing else to think about but to show your faith! А ты-то там пред мучителями отрекся, когда больше не о чем и думать-то было тебе как о вере и когда именно надо было веру свою показать! So I consider, brother, that it constitutes a sin." Так ведь это, брат, составляет, я думаю? "Constitute a sin it may, but consider yourself, Grigory Vassilyevitch, that it only extenuates it, if it does constitute. - Составляет-то оно составляет, но рассудите сами, Григорий Васильевич, что ведь тем более и облегчает, что составляет. If I had believed then in very truth, as I ought to have believed, then it really would have been sinful if I had not faced tortures for my faith, and had gone over to the pagan Mohammedan faith. Ведь коли бы я тогда веровал в самую во истину, как веровать надлежит, то тогда действительно было бы грешно, если бы муки за свою веру не принял и в поганую Магометову веру перешел. But, of course, it wouldn't have come to torture then, because I should only have had to say at that instant to the mountain, 'Move and crush the tormentor,' and it would have moved and at the very instant have crushed him like a black-beetle, and I should have walked away as though nothing had happened, praising and glorifying God. Но ведь до мук и не дошло бы тогда-с, потому стоило бы мне в тот же миг сказать сей горе: двинься и подави мучителя, то она бы двинулась и в тот же миг его придавила, как таракана, и пошел бы я как ни в чем не бывало прочь, воспевая и славя Бога. But, suppose at that very moment I had tried all that, and cried to that mountain, 'Crush these tormentors,' and it hadn't crushed them, how could I have helped doubting, pray, at such a time, and at such a dread hour of mortal terror? А коли я именно в тот же самый момент это все и испробовал и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, - а та не давила, то как же, скажите, я бы в то время не усомнился, да еще в такой страшный час смертного великого страха? And apart from that, I should know already that I could not attain to the fullness of the Kingdom of Heaven (for since the mountain had not moved at my word, they could not think very much of my faith up aloft, and there could be no very great reward awaiting me in the world to come). So why should I let them flay the skin off me as well, and to no good purpose? И без того уж знаю, что царствия небесного в полноте не достигну (ибо не двинулась же по слову моему гора, значит, не очень-то вере моей там верят, и не очень уж большая награда меня на том свете ждет), для чего же я еще сверх того и безо всякой уже пользы кожу с себя дам содрать? For, even though they had flayed my skin half off my back, even then the mountain would not have moved at my word or at my cry. Ибо если бы даже кожу мою уже до половины содрали со спины, то и тогда по слову моему или крику не двинулась бы сия гора. And at such a moment not only doubt might come over one but one might lose one's reason from fear, so that one would not be able to think at all. Да в этакую минуту не только что сумление может найти, но даже от страха и самого рассудка решиться можно, так что и рассуждать-то будет совсем невозможно. And, therefore, how should I be particularly to blame if not seeing my advantage or reward there or here, I should, at least, save my skin. А, стало быть, чем я тут выйду особенно виноват, если, не видя ни там, ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере свою сберегу? And so trusting fully in the grace of the Lord I should cherish the hope that I might be altogether forgiven." А потому, на милость Господню весьма уповая, питаюсь надеждой, что и совсем прощен буду-с... Chapter 8. VIII Over the Brandy За коньячком THE controversy was over. But, strange to say, Fyodor Pavlovitch, who had been so gay, suddenly began frowning. Спор кончился, но странное дело, столь развеселившийся Федор Павлович под конец вдруг нахмурился. He frowned and gulped brandy, and it was already a glass too much. Нахмурился и хлопнул коньячку, и это уже была совсем лишняя рюмка. "Get along with you, Jesuits!" he cried to the servants. "Go away, Smerdyakov. - А убирайтесь вы, иезуиты, вон, - крикнул он на слуг. - Пошел, Смердяков. I'll send you the gold piece I promised you to-day, but be off! Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты пошел. Don't cry, Grigory. Go to Marfa. She'll comfort you and put you to bed. Не плачь, Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. The rascals won't let us sit in peace after dinner," he snapped peevishly, as the servants promptly withdrew at his word. "Smerdyakov always pokes himself in now, after dinner. It's you he's so interested in. What have you done to fascinate him?" he added to Ivan. Не дают, канальи, после обеда в тишине посидеть, - досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по приказу его удалились слуги. -Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? - прибавил он Ивану Федоровичу. "Nothing whatever," answered Ivan. "He's pleased to have a high opinion of me; he's a lackey and a mean soul. - Ровно ничем, - ответил тот, - уважать меня вздумал; это лакей и хам. Raw material for revolution, however, when the time comes." "There will be others and better ones. Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит. - Передовое? But there will be some like him as well. - Будут другие и получше, но будут и такие. His kind will come first, and better ones after." Сперва будут такие, а за ними получше. "And when will the time come?" - А когда срок наступит? "The rocket will go off and fizzle out, perhaps. - Загорится ракета, да и не догорит, может быть. The peasants are not very fond of listening to these soup-makers, so far." Народ этих бульонщиков пока не очень-то любит слушать. "Ah, brother, but a Balaam's ass like that thinks and thinks, and the devil knows where he gets to." - То-то, брат, вот этакая валаамова ослица думает, думает, да и черт знает про себя там до чего додумается. "He's storing up ideas," said Ivan, smiling. - Мыслей накопит, - усмехнулся Иван. "You see, I know he can't bear me, nor anyone else, even you, though you fancy that he has a high opinion of you. - Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя "уважать вздумал". Worse still with Alyosha, he despises Alyosha. Алешку подавно, Алешку он презирает. But he doesn't steal, that's one thing, and he's not a gossip, he holds his tongue, and doesn't wash our dirty linen in public. He makes capital fish pasties too. But, damn him, is he worth talking about so much?" Да не украдет он, вот что, не сплетник он, молчит, из дому сору не вынесет, кулебяки славно печет, да к тому же ко всему и черт с ним, по правде-то, так стоит ли об нем говорить? "Of course he isn't." - Конечно, не стоит. "And as for the ideas he may be hatching, the Russian peasant, generally speaking, needs thrashing. - А что до того, что он там про себя надумает, то русского мужика, вообще говоря, надо пороть. That I've always maintained. Я это всегда утверждал. Our peasants are swindlers, and don't deserve to be pitied, and it's a good thing they're still flogged sometimes. Мужик наш мошенник, его жалеть не стоит, и хорошо еще, что дерут его иной раз и теперь. Russia is rich in birches. Русская земля крепка березой. If they destroyed the forests, it would be the ruin of Russia. Истребят леса - пропадет земля русская. I stand up for the clever people. Я за умных людей стою. We've left off thrashing the peasants, we've grown so clever, but they go on thrashing themselves. Мужиков мы драть перестали с большого ума, а те сами себя пороть продолжают. And a good thing too. И хорошо делают. 'For with what measure ye mete it shall be measured to you again,' or how does it go? Anyhow, it will be measured. В ту же меру мерится, в ту же и возмерится, или как это там... Одним словом, возмерится. But Russia's all swinishness. А Россия свинство. My dear, if you only knew how I hate Russia.... That is, not Russia, but all this vice! But maybe I mean Russia. Друг мой, если бы ты знал, как я ненавижу Россию... то есть не Россию, а все эти пороки... а пожалуй что и Россию. Tout cela c'est de la cochonnerie....* Do you know what I like? I like wit." * All this is filthiness. Tout cela c'est de la cochonnerie.[11 - Все это свинство (фр.).] Знаешь, что люблю? Я люблю остроумие. "You've had another glass. - Вы опять рюмку выпили. That's enough." Довольно бы вам. "Wait a bit. I'll have one more, and then another, and then I'll stop. - Подожди, я еще одну и еще одну, а там и покончу. No, stay, you interrupted me. Нет, постой, ты меня перебил. At Mokroe I was talking to an old man, and he told me: В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: 'There's nothing we like so much as sentencing girls to be thrashed, and we always give the lads the job of thrashing them. "Мы оченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть и пороть даем все парням. And the girl he has thrashed to-day, the young man will ask in marriage to-morrow. So it quite suits the girls, too,' he said. После эту же, которую ноне порол, завтра парень в невесты берет, так что оно самим девкам, говорит, у нас повадно". There's a set of de Sades for you! Каковы маркизы де Сады, а? But it's clever, anyway. А как хочешь, оно остроумно. Shall we go over and have a look at it, eh? Съездить бы и нам поглядеть, а? Alyosha, are you blushing? Алешка, ты покраснел? Don't be bashful, child. Не стыдись, детка. I'm sorry I didn't stay to dinner at the Superior's and tell the monks about the girls at Mokroe. Жаль, что давеча я у игумена за обед не сел да монахам про Мокрых девок не рассказал. Alyosha, don't be angry that I offended your Superior this morning. Алешка, не сердись, что я твоего игумена давеча разобидел. I lost my temper. Меня, брат, зло берет. If there is a God, if He exists, then, of course, I'm to blame, and I shall have to answer for it. But if there isn't a God at all, what do they deserve, your fathers? Ведь коли Бог есть, существует, - ну, конечно, я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе-то, так ли их еще надо, твоих отцов-то? It's not enough to cut their heads off, for they keep back progress. Ведь с них мало тогда головы срезать, потому что они развитие задерживают. Would you believe it, Ivan, that that lacerates my sentiments? Веришь ты, Иван, что это меня в моих чувствах терзает. No, you don't believe it as I see from your eyes. Нет, ты не веришь, потому я вижу по твоим глазам. You believe what people say, that I'm nothing but a buffoon. Ты веришь людям, что я всего только шут. Alyosha, do you believe that I'm nothing but a buffoon?" Алеша, веришь, что я не всего только шут? "No, I don't believe it." - Верю, что не всего только шут. "And I believe you don't, and that you speak the truth. - И верю, что веришь и искренно говоришь. You look sincere and you speak sincerely. Искренно смотришь и искренно говоришь. But not Ivan. А Иван нет. Ivan's supercilious.... I'd make an end of your monks, though, all the same. Иван высокомерен... А все-таки я бы с твоим монастырьком покончил. I'd take all that mystic stuff and suppress it, once for all, all over Russia, so as to bring all the fools to reason. Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить, чтоб окончательно всех дураков обрезонить. And the gold and the silver that would flow into the mint!" А серебра-то, золота сколько бы на монетный двор поступило! "But why suppress it?" asked Ivan. - Да зачем упразднять? - сказал Иван. "That Truth may prevail. That's why." - А чтоб истина скорей воссияла, вот зачем. "Well, if Truth were to prevail, you know, you'd be the first to be robbed and suppressed." - Да ведь коль эта истина воссияет, так вас же первого сначала ограбят, а потом... упразднят. "Ah! -Ба! I dare say you're right. А ведь, пожалуй, ты прав. Ah, I'm an ass!" burst out Fyodor Pavlovitch, striking himself lightly on the forehead. "Well, your monastery may stand then, Alyosha, if that's how it is. Ах, я ослица, - вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. - Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. And we clever people will sit snug and enjoy our brandy. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. You know, Ivan, it must have been so ordained by the Almighty Himself. Знаешь ли, Иван, что это самим Богом должно быть непременно нарочно так устроено? Ivan, speak, is there a God or not? Иван, говори: есть Бог или нет? Stay, speak the truth, speak seriously. Стой: наверно говори, серьезно говори! Why are you laughing again?" Чего опять смеешься? "I'm laughing that you should have made a clever remark just now about Smerdyakov's belief in the existence of two saints who could move mountains." - Смеюсь я тому, как вы сами давеча остроумно заметили о вере Смердякова в существование двух старцев, которые могут горы сдвигать. "Why, am I like him now, then?" -Так разве теперь похоже? "Very much." - Очень. "Well, that shows I'm a Russian, too, and I have a Russian characteristic. And you may be caught in the same way, though you are a philosopher. - Ну так, значит, и я русский человек, и у меня русская черта, и тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Shall I catch you? Хочешь, поймаю. What do you bet that I'll catch you to-morrow? Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. Speak, all the same, is there a God, or not? А все-таки говори: есть Бог или нет? Only, be serious. Только серьезно! I want you to be serious now." Мне надо теперь серьезно. "No, there is no God." - Нет, нету Бога. "Alyosha, is there a God?" - Алешка, есть Бог? "There is." - Есть Бог. "Ivan, and is there immortality of some sort, just a little, just a tiny bit?" - Иван, а бессмертие есть, ну там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое? "There is no immortality either." - Нет и бессмертия. "None at all?" - Никакого? "None at all." - Никакого. "There's absolute nothingness then. -То есть совершеннейший нуль или нечто? Perhaps there is just something? Может быть, нечто какое-нибудь есть? Anything is better than nothing!" Все же ведь не ничто! - Совершенный нуль. "Alyosha, is there immortality?" - Алешка, есть бессмертие? - Есть. "God and immortality?" - А Бог и бессмертие? "God and immortality. - И Бог, и бессмертие. In God is immortality." В Боге и бессмертие. "H'm! It's more likely Ivan's right. -Гм. Вероятнее, что прав Иван. Good Lord! to think what faith, what force of all kinds, man has lavished for nothing, on that dream, and for how many thousand years. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Who is it laughing at man? Кто же это так смеется над человеком? Ivan For the last time, once for all, is there a God or not? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? I ask for the last time!" Я в последний раз! "And for the last time there is not." -И в последний раз нет. "Who is laughing at mankind, Ivan?" - Кто же смеется над людьми, Иван? "It must be the devil," said Ivan, smiling. - Черт, должно быть, - усмехнулся Иван Федорович. "And the devil? Does he exist?" - А черт есть? "No, there's no devil either." - Нет, и черта нет. "It's a pity. - Жаль. Damn it all, what wouldn't I do to the man who first invented God! Черт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал Бога! Hanging on a bitter aspen tree would be too good for, him." Повесить его мало на горькой осине. "There would have been no civilisation if they hadn't invented God." - Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали Бога. "Wouldn't there have been? - Не было бы? Without God?" Это без Бога-то? "No. -Да. And there would have been no brandy either. И коньячку бы не было. But I must take your brandy away from you, anyway." А коньяк все-таки у вас взять придется. "Stop, stop, stop, dear boy, one more little glass. - Постой, постой, постой, милый, еще одну рюмочку. I've hurt Alyosha's feelings. Я Алешу оскорбил. You're not angry with me, Alyosha? Ты не сердишься, Алексей? My dear little Alexey!" Милый Алексейчик ты мой, Алексейчик! "No, I am not angry. - Нет, не сержусь. I know your thoughts. Я ваши мысли знаю. Your heart is better than your head." Сердце у вас лучше головы. "My heart better than my head, is it? - У меня-то сердце лучше головы? Oh Lord! And that from you. Господи, да еще кто это говорит? Ivan, do you love Alyosha?" Иван, любишь ты Алешку? "You must love him" (Fyodor Pavlovitch was by this time very drunk). "Listen, Alyosha, I was rude to your elder this morning. - Люблю. - Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) Слушай, Алеша, я старцу твоему давеча грубость сделал. But I was excited. Но я был в волнении. But there's wit in that elder, don't you think, Ivan?" А ведь в старце этом есть остроумие, как ты думаешь, Иван? "Very likely." - Пожалуй что и есть. "There is, there is. Il y a du Piron la-dedans.* He's a Jesuit, a Russian one, that is. As he's an honourable person there's a hidden indignation boiling within him at having to pretend and affect holiness." * There's something of Piron inside of him. - Есть, есть, il y a du Piron là-dedans.[12 - тут чувствуется Пирон (фр.).] Это иезуит, русский то есть. Как у благородного существа, в нем это затаенное негодование кипит на то, что надо представляться... святыню на себя натягивать. "But, of course, he believes in God." - Да ведь он же верует в Бога. "Not a bit of it. - Ни на грош. Didn't you know? А ты не знал? Why, he tells everyone so, himself. That is, not everyone, but all the clever people who come to him. Да он всем говорит это сам, то есть не всем, а всем умным людям, которые приезжают. He said straight out to Governor Schultz not long ago: 'Credo, but I don't know in what.'" Губернатору Шульцу он прямо отрезал: credo, [13 - верую (лат.).] да не знаю во что. "Really?" - Неужто? "He really did. - Именно так. But I respect him. Но я его уважаю. There's something of Mephistopheles about him, or rather of Есть в нем что-то мефистофелевское или, лучше, из 'The hero of our time'... Arbenin, or what's his name?... You see, he's a sensualist. He's such a sensualist that I should be afraid for my daughter or my wife if she went to confess to him. "Героя нашего времени"... Арбенин али как там... то есть, видишь, он сладострастник; он до того сладострастник, что я бы и теперь за дочь мою побоялся аль за жену, если бы к нему исповедоваться пошла. You know, when he begins telling stories... The year before last he invited us to tea, tea with liqueur (the ladies send him liqueur), and began telling us about old times till we nearly split our sides.... Especially how he once cured a paralysed woman. Знаешь, как начнет рассказывать... Третьего года он нас зазвал к себе на чаек, да с ликерцем (барыни ему ликер присылают), да как пустился расписывать старину, так мы животики надорвали... Особенно как он одну расслабленную излечил. 'If my legs were not bad I know a dance I could dance you,' he said. "Если бы ноги не болели, я бы вам, говорит, протанцевал один танец". What do you say to that? А, каков? ' I've plenty of tricks in my time,' said he. "Наафонил я, говорит, на своем веку немало". He did Demidov, the merchant, out of sixty thousand." Он у Демидова-купца шестьдесят тысяч тяпнул. "What, he stole it?" - Как, украл? "He brought him the money as a man he could trust, saying, -Тот ему как доброму человеку привез: 'Take care of it for me, friend, there'll be a police search at my place to-morrow.' "Сохрани, брат, у меня назавтра обыск". And he kept it. А тот и сохранил. ' You have given it to the Church,' he declared. "Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал". I said to him: 'You're a scoundrel,' I said. Я ему говорю: подлец ты, говорю. 'No,' said he, 'I'm not a scoundrel, but I'm broadminded.' But that wasn't he, that was someone else. Нет, говорит, не подлец, а я широк... А впрочем, это не он... Это другой. I've muddled him with someone else... without noticing it. Я про другого сбился... и не замечаю. Come, another glass and that's enough. Take away the bottle, Ivan. Ну, вот еще рюмочку, и довольно; убери бутылку, Иван. I've been telling lies. Why didn't you stop me, Ivan, and tell me I was lying?" Я врал, отчего ты не остановил меня, Иван... и не сказал, что вру? "I knew you'd stop of yourself." - Я знал, что вы сами остановитесь. "That's a lie. You did it from spite, from simple spite against me. - Врешь, это ты по злобе на меня, по единственной злобе. You despise me. Ты меня презираешь. You have come to me and despised me in my own house." Ты приехал ко мне и меня в доме моем презираешь. "Well, I'm going away. You've had too much brandy." -Я и уеду; вас коньяк разбирает. "I've begged you for Christ's sake to go to Tchermashnya for a day or two, and you don't go." - Я тебя просил Христом-Богом в Чермашню съездить... на день, на два, а ты не едешь. "I'll go to-morrow if you're so set upon it." - Завтра поеду, коли вы так настаиваете. "You won't go. - Не поедешь. You want to keep an eye on me. That's what you want, spiteful fellow. That's why you won't go." Тебе подсматривать здесь за мной хочется, вот тебе чего хочется, злая душа, оттого ты и не поедешь? The old man persisted. Старик не унимался. He had reached that state of drunkenness when the drunkard who has till then been inoffensive tries to pick a quarrel and to assert himself. Он дошел до той черточки пьянства, когда иным пьяным, дотоле смирным, непременно вдруг захочется разозлиться и себя показать. "Why are you looking at me? - Что ты глядишь на меня? Why do you look like that? Какие твои глаза? Your eyes look at me and say, Твои глаза глядят на меня и говорят мне: ' You ugly drunkard!' "Пьяная ты харя". Your eyes are mistrustful. They're contemptuous.... You've come here with some design. Подозрительные твои глаза, презрительные твои глаза... Ты себе на уме приехал. Alyosha, here, looks at me and his eyes shine. Вот Алешка смотрит, и глаза его сияют. Alyosha doesn't despise me. Не презирает меня Алеша. Alexey, you mustn't love Ivan." Алексей, не люби Ивана... "Don't be ill-tempered with my brother. - Не сердитесь на брата! Leave off attacking him," Alyosha said emphatically. Перестаньте его обижать, - вдруг настойчиво произнес Алеша. "Oh, all right. - Ну что ж, я пожалуй. Ugh, my head aches. Ух, голова болит. Take away the brandy, Ivan. It's the third time I've told you." He mused, and suddenly a slow, cunning grin spread over his face. "Don't be angry with a feeble old man, Ivan. Убери коньяк, Иван, третий раз говорю. - Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: -Не сердись, Иван, на старого мозгляка. I know you don't love me, but don't be angry all the same. Я знаю, что ты не любишь меня, только все-таки не сердись. You've nothing to love me for. Не за что меня и любить-то. You go to Tchermashnya. I'll come to you myself and bring you a present. В Чермашню съездишь, я к тебе сам приеду, гостинцу привезу. I'll show you a little wench there. I've had my eye on her a long time. Я тебе там одну девчоночку укажу, я ее там давно насмотрел. She's still running about bare-foot. Пока она еще босоножка. Don't be afraid of bare-footed wenches- don't despise them- they're pearls!" Не пугайся босоножек, не презирай - перлы!.. And he kissed his hand with a smack. И он чмокнул себя в ручку. "To my thinking," he revived at once, seeming to grow sober the instant he touched on his favourite topic. "To my thinking... Ah, you boys! - Для меня, - оживился он вдруг весь, как будто на мгновение отрезвев, только что попал на любимую тему, - для меня... Эх вы, ребята! You children, little sucking-pigs, to my thinking... I never thought a woman ugly in my life- that's been my rule! Деточки, поросяточки вы маленькие, для меня... даже во всю мою жизнь не было безобразной женщины, вот мое правило! Can you understand that? Можете вы это понять? How could you understand it? You've milk in your veins, not blood. You're not out of your shells yet. Да где же вам это понять: у вас еще вместо крови молочко течет, не вылупились! My rule has been that you can always find something devilishly interesting in every woman that you wouldn't find in any other. Only, one must know how to find it, that's the point! По моему правилу, во всякой женщине можно найти чрезвычайно, черт возьми, интересное, чего ни у которой другой не найдешь, - только надобно уметь находить, вот где штука! That's a talent! Это талант! To my mind there are no ugly women. The very fact that she is a woman is half the battle... but how could you understand that? Для меня мовешек не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина всего... да где вам это понять! Even in vieilles filles, even in them you may discover something that makes you simply wonder that men have been such fools as to let them grow old without noticing them. Даже вьельфильки, и в тех иногда отыщешь такое, что только диву дашься на прочих дураков, как это ей состариться дали и до сих пор не заметили! Bare-footed girls or unattractive ones, you must take by surprise. Босоножку и мовешку надо сперва-наперво удивить - вот как надо за нее браться. Didn't you know that? А ты не знал? You must astound them till they're fascinated, upset, ashamed that such a gentleman should fall in love with such a little slut. Удивить ее надо до восхищения, до пронзения, до стыда, что в такую чернявку, как она, такой барин влюбился. It's a jolly good thing that there always are and will be masters and slaves in the world, so there always will be a little maid-of-all-work and her master, and you know, that's all that's needed for happiness. Истинно славно, что всегда есть и будут хамы да баре на свете, всегда тогда будет и такая поломоечка, и всегда ее господин, а ведь того только и надо для счастья жизни! Stay... listen, Alyosha, I always used to surprise your mother, but in a different way. Постой... слушай, Алешка, я твою мать-покойницу всегда удивлял, только в другом выходило роде. I paid no attention to her at all, but all at once, when the minute came, I'd be all devotion to her, crawl on my knees, kiss her feet, and I always, always- I remember it as though it were to-day- reduced her to that tinkling, quiet, nervous, queer little laugh. Никогда, бывало, ее не ласкаю, а вдруг, как минутка-то наступит, - вдруг пред нею так весь и рассыплюсь, на коленях ползаю, ножки целую и доведу ее всегда, всегда, - помню это как вот сейчас, - до этакого маленького такого смешка, рассыпчатого, звонкого, не громкого, нервного, особенного. It was peculiar to her. У ней только он и был. I knew her attacks always used to begin like that. The next day she would begin shrieking hysterically, and this little laugh was not a sign of delight, though it made a very good counterfeit. Знаю, бывало, что так у ней всегда болезнь начиналась, что завтра же она кликушей выкликать начнет и что смешок этот теперешний, маленький, никакого восторга не означает, ну да ведь хоть и обман, да восторг. That's the great thing, to know how to take everyone. Вот оно что значит свою черточку во всем уметь находить! Once Belyavsky- he was a handsome fellow, and rich- used to like to come here and hang about her-suddenly gave me a slap in the face in her presence. Раз Белявский - красавчик один тут был и богач, за ней волочился и ко мне наладил ездить - вдруг у меня же и дай мне пощечину, да при ней. And she- such a mild sheep- why, I thought she would have knocked me down for that blow. How she set on me! Так она, этакая овца, - да я думал, она изобьет меня за эту пощечину, ведь как напала: 'You're beaten, beaten now,' she said, 'You've taken a blow from him. "Ты, говорит, теперь битый, битый, ты пощечину от него получил! You have been trying to sell me to him,' she said... 'And how dared he strike you in my presence! Ты меня, говорит, ему продавал... Да как он смел тебя ударить при мне! Don't dare come near me again, never, never! И не смей ко мне приходить никогда, никогда! Run at once, challenge him to a duel!'... I took her to the monastery then to bring her to her senses. The holy Fathers prayed her back to reason. Сейчас беги, вызови его на дуэль..." Так я ее тогда в монастырь для смирения возил, отцы святые ее отчитывали. But I swear, by God, Alyosha, I never insulted the poor crazy girl! Но вот тебе Бог, Алеша, не обижал я никогда мою кликушечку! Only once, perhaps, in the first year; then she was very fond of praying. She used to keep the feasts of Our Lady particularly and used to turn me out of her room then. Раз только разве один, еще в первый год: молилась уж она тогда очень, особенно богородичные праздники наблюдала и меня тогда от себя в кабинет гнала. I'll knock that mysticism out of her, thought I! Думаю, дай-ка выбью я из нее эту мистику! 'Here,' said I, 'you see your holy image. Here it is. Here I take it down. "Видишь, говорю, видишь, вот твой образ, вот он, вот я его сниму. You believe it's miraculous, but here, I'll spit on it directly and nothing will happen to me for it!'... Смотри же, ты его за чудотворный считаешь, а я вот сейчас на него при тебе плюну, и мне ничего за это не будет!.." When she saw it, good Lord! I thought she would kill me. But she only jumped up, wrung her hands, then suddenly hid her face in them, began trembling all over and fell on the floor... fell all of a heap. Alyosha, Alyosha, what's the matter?" Как она увидела, Господи, думаю: убьет она меня теперь, а она только вскочила, всплеснула руками, потом вдруг закрыла руками лицо, вся затряслась и пала на пол... так и опустилась... Алеша, Алеша! Что с тобой, что с тобой! The old man jumped up in alarm. Старик вскочил в испуге. From the time he had begun speaking about his mother, a change had gradually come over Alyosha's face. Алеша с самого того времени, как он заговорил о его матери, мало-помалу стал изменяться в лице. He flushed crimson, his eyes glowed, his lips quivered. The old sot had gone spluttering on, noticing nothing, till the moment when something very strange happened to Alyosha. Precisely what he was describing in the crazy woman was suddenly repeated with Alyosha. Он покраснел, глаза его загорелись, губы вздрогнули... Пьяный старикашка брызгался слюной и ничего не замечал до той самой минуты, когда с Алешей вдруг произошло нечто очень странное, а именно с ним вдруг повторилось точь-в-точь то же самое, что сейчас только он рассказал про "кликушу". He jumped up from his seat exactly as his mother was said to have done, wrung his hands, hid his face in them, and fell back in his chair, shaking all over in an hysterical paroxysm of sudden violent, silent weeping. Алеша вдруг вскочил из-за стола, точь-в-точь как, по рассказу, мать его, всплеснул руками, потом закрыл ими лицо, упал как подкошенный на стул и так и затрясся вдруг весь от истерического припадка внезапных, сотрясающих и неслышных слез. His extraordinary resemblance to his mother particularly impressed the old man. Необычайное сходство с матерью особенно поразило старика. "Ivan, Ivan! Water, quickly! - Иван, Иван! скорей ему воды. It's like her, exactly as she used to be then, his mother. Это как она, точь-в-точь как она, как тогда его мать! Spurt some water on him from your mouth, that's what I used to do to her. Вспрысни его изо рта водой, я так с той делал. He's upset about his mother, his mother," he muttered to Ivan. Это он за мать свою, за мать свою... - бормотал он Ивану. "But she was my mother, too, I believe, his mother. Was she not?" said Ivan, with uncontrolled anger and contempt. - Да ведь и моя, я думаю, мать его мать была, как вы полагаете? - вдруг с неудержимым гневным презрением прорвался Иван. The old man shrank before his flashing eyes. Старик вздрогнул от его засверкавшего взгляда. But something very strange had happened, though only for a second; it seemed really to have escaped the old man's mind that Alyosha's mother actually was the mother of Ivan too. Но тут случилось нечто очень странное, правда на одну секунду: у старика действительно, кажется, выскочило из ума соображение, что мать Алеши была и матерью Ивана... "Your mother?" he muttered, not understanding. "What do you mean? - Как так твоя мать? - пробормотал он, не понимая. - Ты за что это? What mother are you talking about? Was she?... Ты про какую мать?.. да разве она... Ах, черт! Why, damn it! of course she was yours too! Да ведь она и твоя! Damn it! Ах, черт! My mind has never been so darkened before. Excuse me, why, I was thinking Ivan... He he he!" He stopped. Ну это, брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван... Хе-хе-хе! - Он остановился. A broad, drunken, half senseless grin overspread his face. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. At that moment a fearful noise, and clamour was heard in the hall, there were violent shouts, the door was flung open, and Dmitri burst into the room. И вот вдруг в это самое мгновение раздался в сенях страшный шум и гром, послышались неистовые крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. The old man rushed to Ivan in terror. Старик бросился к Ивану в испуге: "He'll kill me! He'll kill me! - Убьет, убьет! Don't let him get at me!" he screamed, clinging to the skirt of Ivan's coat. Не давай меня, не давай! - выкрикивал он, вцепившись в полу сюртука Ивана Федоровича. Chapter 9. IX The Sensualists Сладострастники GRIGORY and Smerdyakov ran into the room after Dmitri. Сейчас вслед за Дмитрием Федоровичем вбежали в залу и Григорий со Смердяковым. They had been struggling with him in the passage, refusing to admit him, acting on instructions given them by Fyodor Pavlovitch some days before. Они же в сенях и боролись с ним, не впускали его (вследствие инструкции самого Федора Павловича, данной уже несколько дней назад). Taking advantage of the fact that Dmitri stopped a moment on entering the room to look about him, Grigory ran round the table, closed the double doors on the opposite side of the room leading to the inner apartments, and stood before the closed doors, stretching wide his arms, prepared to defend the entrance, so to speak, with the last drop of his blood. Воспользовавшись тем, что Дмитрий Федорович, ворвавшись в залу, на минуту остановился, чтоб осмотреться, Григорий обежал стол, затворил на обе половинки противоположные входным двери залы, ведшие во внутренние покои, и стал пред затворенною дверью, раздвинув обе руки крестом и готовый защищать вход, так сказать, до последней капли. Seeing this, Dmitri uttered a scream rather than a shout and rushed at Grigory. Увидав это, Дмитрий не вскрикнул, а даже как бы взвизгнул и бросился на Григория. "Then she's there! - Значит, она там! She's hidden there! Ее спрятали там! Out of the way, scoundrel!" He tried to pull Grigory away, but the old servant pushed him back. Прочь, подлец! - Он рванул было Григория, но тот оттолкнул его. Beside himself with fury, Dmitri struck out, and hit Grigory with all his might. Вне себя от ярости, Дмитрий размахнулся и изо всей силы ударил Григория. The old man fell like a log, and Dmitri, leaping over him, broke in the door. Старик рухнулся как подкошенный, а Дмитрий, перескочив через него, вломился в дверь. Smerdyakov remained pale and trembling at the other end of the room, huddling close to Fyodor Pavlovitch. Смердяков оставался в зале, на другом конце, бледный и дрожащий, тесно прижимаясь к Федору Павловичу. "She's here!" shouted Dmitri. "I saw her turn towards the house just now, but I couldn't catch her. - Она здесь, - кричал Дмитрий Федорович, - я сейчас сам видел, как она повернула к дому, только я не догнал. Where is she? Где она? Where is she?" Где она? That shout, "She's here!" produced an indescribable effect on Fyodor Pavlovitch. Непостижимое впечатление произвел на Федора Павловича этот крик: "Она здесь!" All his terror left him. Весь испуг соскочил с него. "Hold him! Hold him!" he cried, and dashed after Dmitri. - Держи, держи его! - завопил он и ринулся вслед за Дмитрием Федоровичем. Meanwhile Grigory had got up from the floor, but still seemed stunned. Григорий меж тем поднялся с полу, но был еще как бы вне себя. Ivan and Alyosha ran after their father. Иван Федорович и Алеша побежали вдогонку за отцом. In the third room something was heard to fall on the floor with a ringing crash: it was a large glass vase-not an expensive one- on a marble pedestal which Dmitri had upset as he ran past it. В третьей комнате послышалось, как вдруг что-то упало об пол, разбилось и зазвенело: это была большая стеклянная ваза (не из дорогих) на мраморном пьедестале, которую, пробегая мимо, задел Дмитрий Федорович. "At him!" shouted the old man. "Help!" - Ату его! - завопил старик. - Караул! Ivan and Alyosha caught the old man and were forcibly bringing him back. Иван Федорович и Алеша догнали-таки старика и силою воротили в залу. "Why do you run after him? - Чего гонитесь за ним! He'll murder you outright," Ivan cried wrathfully at his father. Он вас и впрямь там убьет! - гневно крикнул на отца Иван Федорович. "Ivan! Alyosha! She must be here. Grushenka's here. He said he saw her himself, running." - Ванечка, Лешечка, она, стало быть, здесь, Грушенька здесь, сам, говорит, видел, что пробежала... He was choking. Он захлебывался. He was not expecting Grushenka at the time, and the sudden news that she was here made him beside himself. Он не ждал в этот раз Грушеньки, и вдруг известие, что она здесь, разом вывело его из ума. He was trembling all over. He seemed frantic. Он весь дрожал, он как бы обезумел. "But you've seen for yourself that she hasn't come," cried Ivan. - Да ведь вы видели сами, что она не приходила! -кричал Иван. "But she may have come by that other entrance." - А может, через тот вход? "You know that entrance is locked, and you have the key." - Да ведь он заперт, тот вход, а ключ у вас... Dmitri suddenly reappeared in the drawing-room. Дмитрий вдруг появился опять в зале. He had, of course, found the other entrance locked, and the key actually was in Fyodor Pavlovitch's pocket. Он, конечно, нашел тот вход запертым, да и действительно ключ от запертого входа был в кармане у Федора Павловича. The windows of all rooms were also closed, so Grushenka could not have come in anywhere nor have run out anywhere. Все окна во всех комнатах были тоже заперты; ниоткуда, стало быть, не могла пройти Г рушенька и ниоткуда не могла выскочить. "Hold him!" shrieked Fyodor Pavlovitch, as soon as he saw him again. "He's been stealing money in my bedroom." And tearing himself from Ivan he rushed again at Dmitri. - Держи его! - завизжал Федор Павлович, только что завидел опять Дмитрия, - он там в спальне у меня деньги украл! - И, вырвавшись от Ивана, он опять бросился на Дмитрия. But Dmitri threw up both hands and suddenly clutched the old man by the two tufts of hair that remained on his temples, tugged at them, and flung him with a crash on the floor. Но тот поднял обе руки и вдруг схватил старика за обе последние космы волос его, уцелевшие на висках, дернул его и с грохотом ударил об пол. He kicked him two or three times with his heel in the face. Он успел еще два или три раза ударить лежачего каблуком по лицу. The old man moaned shrilly. Старик пронзительно застонал. Ivan, though not so strong as Dmitri, threw his arms round him, and with all his might pulled him away. Иван Федорович, хоть и не столь сильный, как брат Дмитрий, обхватил того руками и изо всей силы оторвал от старика. Alyosha helped him with his slender strength, holding Dmitri in front. Алеша всею своею силенкой тоже помог ему, обхватив брата спереди. "Madman! You've killed him!" cried Ivan. - Сумасшедший, ведь ты убил его! - крикнул Иван. "Serve him right!" shouted Dmitri breathlessly. "If I haven't killed him, I'll come again and kill him. - Так ему и надо! - задыхаясь, воскликнул Дмитрий. - А не убил, так еще приду убить. You can't protect him!" Не устережете! "Dmitri! - Дмитрий! Go away at once!" cried Alyosha commandingly. Иди отсюда вон сейчас! - властно вскрикнул Алеша. "Alexey! - Алексей! You tell me. It's only you I can believe; was she here just now, or not? Скажи ты мне один, тебе одному поверю: была здесь сейчас она или не была? I saw her myself creeping this way by the fence from the lane. Я ее сам видел, как она сейчас мимо плетня из переулка в эту сторону проскользнула. I shouted, she ran away." Я крикнул, она убежала... "I swear she's not been here, and no one expected her." - Клянусь тебе, она здесь не была, и никто здесь не ждал ее вовсе! "But I saw her.... So she must... I'll find out at once where she is.... Good-bye, Alexey! -Но я ее видел... Стало быть, она... Я узнаю сейчас, где она... Прощай, Алексей! Not a word to Aesop about the money now. But go to Katerina Ivanovna at once and be sure to say, Езопу теперь о деньгах ни слова, а к Катерине Ивановне сейчас же и непременно: 'He sends his compliments to you!' Compliments, his compliments! just compliments and farewell! "Кланяться велел, кланяться велел, кланяться! Именно кланяться и раскланяться!" Describe the scene to her." Опиши ей сцену. Meanwhile Ivan and Grigory had raised the old man and seated him in an arm-chair. Тем временем Иван и Григорий подняли старика и усадили в кресла. His face was covered with blood, but he was conscious and listened greedily to Dmitri's cries. Лицо его было окровавлено, но сам он был в памяти и с жадностью прислушивался к крикам Дмитрия. He was still fancying that Grushenka really was somewhere in the house. Ему все еще казалось, что Грушенька вправду где-нибудь в доме. Dmitri looked at him with hatred as he went out. Дмитрий Федорович ненавистно взглянул на него уходя. "I don't repent shedding your blood!" he cried. "Beware, old man, beware of your dream, for I have my dream, too. - Не раскаиваюсь за твою кровь! - воскликнул он, - берегись, старик, береги мечту, потому что и у меня мечта! I curse you, and disown you altogether." Проклинаю тебя сам и отрекаюсь от тебя совсем... He ran out of the room. Он выбежал из комнаты. "She's here. She must be here. - Она здесь, она верно здесь! Smerdyakov! Smerdyakov!" the old man wheezed, scarcely audibly, beckoning to him with his finger. Смердяков, Смердяков, - чуть слышно хрипел старик, пальчиком маня Смердякова. "No, she's not here, you old lunatic!" Ivan shouted at him angrily. "Here, he's fainting? - Нет ее здесь, нет, безумный вы старик, - злобно закричал на него Иван. - Ну, с ним обморок! Water! A towel! Воды, полотенце! Make haste, Smerdyakov!" Поворачивайся, Смердяков! Smerdyakov ran for water. Смердяков бросился за водой. At last they got the old man undressed, and put him to bed. Старика наконец раздели, снесли в спальню и уложили в постель. They wrapped a wet towel round his head. Голову обвязали ему мокрым полотенцем. Exhausted by the brandy, by his violent emotion, and the blows he had received, he shut his eyes and fell asleep as soon as his head touched the pillow. Ослабев от коньяку, от сильных ощущений и от побоев, он мигом, только что коснулся подушки, завел глаза и забылся. Ivan and Alyosha went back to the drawing-room. Иван Федорович и Алеша вернулись в залу. Smerdyakov removed the fragments of the broken vase, while Grigory stood by the table looking gloomily at the floor. Смердяков выносил черепки разбитой вазы, а Григорий стоял у стола, мрачно потупившись. "Shouldn't you put a wet bandage on your head and go to bed, too?" Alyosha said to him. "We'll look after him. My brother gave you a terrible blow- on the head." - Не намочить ли и тебе голову и не лечь ли тебе тоже в постель, - обратился к Григорию Алеша. -Мы здесь за ним посмотрим; брат ужасно больно ударил тебя... по голове. "He's insulted me!" Grigory articulated gloomily and distinctly. - Он меня дерзнул! - мрачно и раздельно произнес Григорий. "He's 'insulted' his father, not only you," observed Ivan with a forced smile. - Он и отца "дерзнул", не то что тебя! - заметил, кривя рот, Иван Федорович. "I used to wash him in his tub. He's insulted me," repeated Grigory. -Я его в корыте мыл... он меня дерзнул!-повторял Григорий. "Damn it all, if I hadn't pulled him away perhaps he'd have murdered him. - Черт возьми, если б я не оторвал его, пожалуй, он бы так и убил. It wouldn't take much to do for Aesop, would it?" whispered Ivan to Alyosha. Много ли надо Езопу? - прошептал Иван Федорович Алеше. "God forbid!" cried Alyosha. - Боже сохрани! - воскликнул Алеша. "Why should He forbid?" Ivan went on in the same whisper, with a malignant grimace. "One reptile will devour the other. And serve them both right, too." - А зачем "сохрани"? - все тем же шепотом продолжал Иван, злобно скривив лицо. - Один гад съест другую гадину, обоим туда и дорога! Alyosha shuddered. Алеша вздрогнул. "Of course I won't let him be murdered as I didn't just now. - Я, разумеется, не дам совершиться убийству, как не дал и сейчас. Stay here, Alyosha, I'll go for a turn in the yard. My head's begun to ache." Останься тут, Алеша, я выйду походить по двору; у меня голова начала болеть. Alyosha went to his father's bedroom and sat by his bedside behind the screen for about an hour. Алеша пошел в спальню к отцу и просидел у его изголовья за ширмами около часа. The old man suddenly opened his eyes and gazed for a long while at Alyosha, evidently remembering and meditating. Старик вдруг открыл глаза и долго молча смотрел на Алешу, видимо припоминая и соображая. All at once his face betrayed extraordinary excitement. Вдруг необыкновенное волнение изобразилось в его лице. "Alyosha," he whispered apprehensively, "where's Ivan?" - Алеша, - зашептал он опасливо, - где Иван? "In the yard. He's got a headache. - На дворе, у него голова болит. He's on the watch." Он нас стережет. "Give me that looking-glass. It stands over there. Give it me." - Подай зеркальце, вон там стоит, подай! Alyosha gave him a little round folding looking-glass which stood on the chest of drawers. Алеша подал ему маленькое складное кругленькое зеркальце, стоявшее на комоде. The old man looked at himself in it; his nose was considerably swollen, and on the left side of his forehead there was a rather large crimson bruise. Старик погляделся в него: распух довольно сильно нос, и на лбу над левою бровью был значительный багровый подтек. "What does Ivan say? - Что говорит Иван? Alyosha, my dear, my only son, I'm afraid of Ivan. I'm more afraid of Ivan than the other. Алеша, милый, единственный сын мой, я Ивана боюсь; я Ивана больше, чем того, боюсь. You're the only one I'm not afraid of...." Я только тебя одного не боюсь... "Don't be afraid of Ivan either. He is angry, but he'll defend you." - Не бойтесь и Ивана, Иван сердится, но он вас защитит. "Alyosha, and what of the other? - Алеша, а тот-то? He's run to Grushenka. К Грушеньке побежал! My angel, tell me the truth, was she here just now or not?" Милый ангел, скажи правду: была давеча Грушенька али нет? "No one has seen her. - Никто ее не видал. It was a mistake. She has not been here." Это обман, не была! "You know Mitya wants to marry her, to marry her." - Ведь Митька-то на ней жениться хочет, жениться! "She won't marry him." - Она за него не пойдет. "She won't. She won't. She won't. She won't on any account!" The old man fairly fluttered with joy, as though nothing more comforting could have been said to him. - Не пойдет, не пойдет, не пойдет, не пойдет, ни за что не пойдет!.. - радостно так весь и встрепенулся старик, точно ничего ему не могли сказать в эту минуту отраднее. In his delight he seized Alyosha's hand and pressed it warmly to his heart. В восхищении он схватил руку Алеши и крепко прижал ее к своему сердцу. Tears positively glittered in his eyes. "That image of the Mother of God of which I was telling you just now," he said. "Take it home and keep it for yourself. Даже слезы засветились в глазах его. -Образок-то, Божией-то матери, вот про который я давеча рассказал, возьми уж себе, унеси с собой. And I'll let you go back to the monastery.... I was joking this morning, don't be angry with me. И в монастырь воротиться позволяю... давеча пошутил, не сердись. My head aches, Alyosha.... Alyosha, comfort my heart. Be an angel and tell me the truth!" Голова болит, Алеша... Леша, утоли ты мое сердце, будь ангелом, скажи правду! "You're still asking whether she has been here or not?" Alyosha said sorrowfully. - Вы все про то: была ли она или не была? -горестно проговорил Алеша. "No, no, no. I believe you. I'll tell you what it is: you go to Grushenka yourself, or see her somehow; make haste and ask her; see for yourself, which she means to choose, him or me. - Нет, нет, нет, я тебе верю, а вот что: сходи ты к Грушеньке сам аль повидай ее как; расспроси ты ее скорей, как можно скорей, угадай ты сам своим глазом: к кому она хочет, ко мне аль к нему? Eh? Ась? What? Что? Can you?" Можешь аль не можешь? "If I see her I'll ask her," Alyosha muttered, embarrassed. - Коль ее увижу, то спрошу, - пробормотал было Алеша в смущении. "No, she won't tell you," the old man interrupted, "she's a rogue. - Нет, она тебе не скажет, - перебил старик, - она егоза. She'll begin kissing you and say that it's you she wants. Она тебя целовать начнет и скажет, что за тебя хочет. She's a deceitful, shameless hussy. You mustn't go to her, you mustn't!" Она обманщица, она бесстыдница, нет, тебе нельзя к ней идти, нельзя! "No father, and it wouldn't be suitable, it wouldn't be right at all." - Да и нехорошо, батюшка, будет, нехорошо совсем. "Where was he sending you just now? He shouted 'Go' as he ran away." - Куда он посылал-то тебя давеча, кричал: "Сходи", когда убежал? - К Катерине Ивановне посылал. "For money? - За деньгами? To ask her for money?" Денег просить? "No. Not for money." - Нет, не за деньгами. "He's no money; not a farthing. - У него денег нет, нет ни капли. I'll settle down for the night, and think things over, and you can go. Слушай, Алеша, я полежу ночь и обдумаю, а ты пока ступай. Perhaps you'll meet her.... Only be sure to come to me to-morrow in the morning. Be sure to. Может, и ее встретишь... Только зайди ты ко мне завтра наверно поутру; наверно. I have a word to say to you to-morrow. Will you come?" Я тебе завтра одно словечко такое скажу; зайдешь? - Зайду. "When you come, pretend you've come of your own accord to ask after me. - Коль придешь, сделай вид, что сам пришел, навестить пришел. Don't tell anyone I told you to. Никому не говори, что я звал. Don't say a word to Ivan." Ивану ни слова не говори. "Very well." - Хорошо. "Good-bye, my angel. You stood up for me, just now. I shall never forget it. - Прощай, ангел, давеча ты за меня заступился, век не забуду. I've a word to say to you to-morrow- but I must think about it." Я тебе одно словечко завтра скажу... только еще подумать надо... "And how do you feel now?" - А как вы теперь себя чувствуете? "I shall get up to-morrow and go out, perfectly well, perfectly well!" - Завтра же, завтра встану и пойду, совсем здоров, совсем здоров, совсем здоров!.. Crossing the yard Alyosha found Ivan sitting on the bench at the gateway. He was sitting writing something in pencil in his notebook. Проходя по двору, Алеша встретил брата Ивана на скамье у ворот: тот сидел и вписывал что-то в свою записную книжку карандашом. Alyosha told Ivan that their father had waked up, was conscious, and had let him go back to sleep at the monastery. Алеша передал Ивану, что старик проснулся и в памяти, а его отпустил ночевать в монастырь. "Alyosha, I should be very glad to meet you to-morrow morning," said Ivan cordially, standing up. His cordiality was a complete surprise to Alyosha. - Алеша, я с большим удовольствием встретился бы с тобой завтра поутру, - привстав, приветливо проговорил Иван - приветливость даже совсем для Алеши неожиданная. "I shall be at the Hohlakovs' to-morrow," answered Alyosha, "I may be at Katerina Ivanovna's, too, if I don't find her now." - Я завтра буду у Хохлаковых, - ответил Алеша. -Я у Катерины Ивановны, может, завтра тоже буду, если теперь не застану... "But you're going to her now, anyway? - А теперь все-таки к Катерине Ивановне! For that 'compliments and farewell,'" said Ivan smiling. Это "раскланяться-то, раскланяться"? - улыбнулся вдруг Иван. Alyosha was disconcerted. Алеша смутился. "I think I quite understand his exclamations just now, and part of what went before. - Я, кажется, все понял из давешних восклицаний и кой из чего прежнего. Dmitri has asked you to go to her and say that he-well, in fact- takes his leave of her?" Дмитрий, наверно, просил тебя сходить к ней и передать, что он... ну... ну, одним словом, "откланивается"? "Brother, how will all this horror end between father and Dmitri?" exclaimed Alyosha. - Брат! Чем весь этот ужас кончится у отца и Дмитрия? - воскликнул Алеша. "One can't tell for certain. - Нельзя наверно угадать. Perhaps in nothing: it may all fizzle out. Ничем, может быть: расплывется дело. That woman is a beast. Эта женщина - зверь. In any case we must keep the old man indoors and not let Dmitri in the house." Во всяком случае, старика надо в доме держать, а Дмитрия в дом не пускать. "Brother, let me ask one thing more: has any man a right to look at other men and decide which is worthy to live?" - Брат, позволь еще спросить: неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин? "Why bring in the question of worth? - К чему же тут вмешивать решение по достоинству? The matter is most often decided in men's hearts on other grounds much more natural. Этот вопрос всего чаще решается в сердцах людей совсем не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным. And as for rights- who has not the right to wish?" А насчет права, так кто же не имеет права желать? "Not for another man's death?" - Не смерти же другого? "What even if for another man's death? - А хотя бы даже и смерти? Why lie to oneself since all men live so and perhaps cannot help living so. К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Are you referring to what I said just now- that one reptile will devour the other? Ты это насчет давешних моих слов о том, что "два гада поедят друг друга"? In that case let me ask you, do you think me like Dmitri capable of shedding Aesop's blood, murdering him, eh?" Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а? "What are you saying, Ivan? - Что ты, Иван! Such an idea never crossed my mind. Никогда и в мыслях этого у меня не было! I don't think Dmitri is capable of it, either." Да и Дмитрия я не считаю... "Thanks, if only for that," smiled Ivan. "Be sure, I should always defend him. - Спасибо хоть за это, - усмехнулся Иван. - Знай, что я его всегда защищу. But in my wishes I reserve myself full latitude in this case. Но в желаниях моих я оставляю за собою в данном случае полный простор. Good-bye till to-morrow. До свидания завтра. Don't condemn me, and don't look on me as a villain," he added with a smile. Не осуждай и не смотри на меня как на злодея, -прибавил он с улыбкою. They shook hands warmly as they had never done before. Они крепко пожали друг другу руки, как никогда еще прежде. Alyosha felt that his brother had taken the first step towards him, and that he had certainly done this with some definite motive. Алеша почувствовал, что брат сам первый шагнул к нему шаг и что сделал он это для чего-то, непременно с каким-то намерением. Chapter 10. X Both Together Обе вместе ALYOSHA left his father's house feeling even more exhausted and dejected in spirit than when he had entered it. Вышел же Алеша из дома отца в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем давеча, когда входил к отцу. His mind too seemed shattered and unhinged, while he felt that he was afraid to put together the disjointed fragments and form a general idea from all the agonising and conflicting experiences of the day. Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в этот день. He felt something bordering upon despair, which he had never known till then. Что-то граничило почти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши. Towering like a mountain above all the rest stood the fatal, insoluble question: How would things end between his father and his brother Dmitri with this terrible woman? Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной? Now he had himself been a witness of it, he had been present and seen them face to face. Теперь уж он сам был свидетелем. Он сам тут присутствовал и видел их друг пред другом. Yet only his brother Dmitri could be made unhappy, terribly, completely unhappy: there was trouble awaiting him. Впрочем, несчастным, вполне и страшно несчастным, мог оказаться лишь брат Дмитрий: его сторожила несомненная беда. It appeared too that there were other people concerned, far more so than Alyosha could have supposed before. Оказались тоже и другие люди, до которых все это касалось и, может быть, гораздо более, чем могло казаться Алеше прежде. There was something positively mysterious in it, too. Выходило что-то даже загадочное. Ivan had made a step towards him, which was what Alyosha had been long desiring. Yet now he felt for some reason that he was frightened at it. Брат Иван сделал к нему шаг, чего так давно желал Алеша, и вот сам он отчего-то чувствует теперь, что его испугал этот шаг сближения. And these women? А те женщины? Strange to say, that morning he had set out for Katerina Ivanovna's in the greatest embarrassment; now he felt nothing of the kind. On the contrary, he was hastening there as though expecting to find guidance from her. Странное дело: давеча он направлялся к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении, теперь же не чувствовал никакого; напротив, спешил к ней сам, словно ожидая найти у ней указания. Yet to give her this message was obviously more difficult than before. The matter of the three thousand was decided irrevocably, and Dmitri, feeling himself dishonoured and losing his last hope, might sink to any depth. А однако, передать ей поручение было видимо теперь тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было решено окончательно, и брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно, не остановится более и ни пред каким падением. He had, moreover, told him to describe to Katerina Ivanovna the scene which had just taken place with his father. К тому же еще велел передать Катерине Ивановне и только что происшедшую у отца сцену. It was by now seven o'clock, and it was getting dark as Alyosha entered the very spacious and convenient house in the High Street occupied by Katerina Ivanovna. Было уже семь часов и смеркалось, когда Алеша пошел к Катерине Ивановне, занимавшей один очень просторный и удобный дом на Большой улице. Alyosha knew that she lived with two aunts. Алеша знал, что она живет с двумя тетками. One of them, a woman of little education, was that aunt of her half-sister Agafya Ivanovna who had looked after her in her father's house when she came from boarding-school. Одна из них приходилась, впрочем, теткой лишь сестре Агафье Ивановне; это была та бессловесная особа в доме ее отца, которая ухаживала за нею там вместе с сестрой, когда она приехала к ним туда из института. The other aunt was a Moscow lady of style and consequence, though in straitened circumstances. Другая же тетка была тонная и важная московская барыня, хотя и из бедных. It was said that they both gave way in everything to Katerina Ivanovna, and that she only kept them with her as chaperons. Слышно было, что обе они подчинялись во всем Катерине Ивановне и состояли при ней единственно для этикета. Katerina Ivanovna herself gave way to no one but her benefactress, the general's widow, who had been kept by illness in Moscow, and to whom she was obliged to write twice a week a full account of all her doings. Катерина же Ивановна подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше, оставшейся за болезнию в Москве и к которой она обязана была посылать по два письма с подробными известиями о себе каждую неделю. When Alyosha entered the hall and asked the maid who opened the door to him to take his name up, it was evident that they were already aware of his arrival. Possibly he had been noticed from the window. At least, Alyosha heard a noise, caught the sound of flying footsteps and rustling skirts. Two or three women, perhaps, had run out of the room. Когда Алеша вошел в переднюю и попросил о себе доложить отворившей ему горничной, в зале, очевидно, уже знали о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья: может быть, выбежали две или три женщины. Alyosha thought it strange that his arrival should cause such excitement. Алеше показалось странным, что он мог произвести своим прибытием такое волнение. He was conducted, however, to the drawing-room at once. Его, однако, тотчас же ввели в залу. It was a large room, elegantly and amply furnished, not at all in provincial style. Это была большая комната, уставленная элегантною и обильною мебелью, совсем не по-провинциальному. There were many sofas, lounges, settees, big and little tables. There were pictures on the walls, vases and lamps on the tables, masses of flowers, and even an aquarium in the window. Было много диванов и кушеток, диванчиков, больших и маленьких столиков; были картины на стенах, вазы и лампы на столах, было много цветов, был даже аквариум у окна. It was twilight and rather dark. От сумерек в комнате было несколько темновато. Alyosha made out a silk mantle thrown down on the sofa, where people had evidently just been sitting; and on a table in front of the sofa were two unfinished cups of chocolate, cakes, a glass saucer with blue raisins, and another with sweetmeats. Алеша разглядел на диване, на котором, очевидно, сейчас сидели, брошенную шелковую мантилью, а на столе пред диваном две недопитые чашки шоколату, бисквиты, хрустальную тарелку с синим изюмом и другую с конфетами. Кого-то угощали. Alyosha saw that he had interrupted visitors, and frowned. Алеша догадался, что попал на гостей, и поморщился. But at that instant the portiere was raised, and with rapid, hurrying footsteps Katerina Ivanovna came in, holding out both hands to Alyosha with a radiant smile of delight. Но в тот же миг поднялась портьера и быстрыми, спешными шагами вошла Катерина Ивановна, с радостною восхищенною улыбкой протягивая обе руки Алеше. At the same instant a servant brought in two lighted candles and set them on the table. В ту же минуту служанка внесла и поставила на стол две зажженные свечи. "Thank God! At last you have come too! - Слава Богу, наконец-то и вы! I've been simply praying for you all day! Я одного только вас и молила у Бога весь день! Sit down." Садитесь. Alyosha had been struck by Katerina Ivanovna's beauty when, three weeks before, Dmitri had first brought him, at Katerina Ivanovna's special request, to be introduced to her. Красота Катерины Ивановны еще и прежде поразила Алешу, когда брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины Ивановны. There had been no conversation between them at that interview, however. Разговор между ними в то свидание, впрочем, не завязался. Supposing Alyosha to be very shy, Katerina Ivanovna had talked all the time to Dmitri to spare him. Полагая, что Алеша очень сконфузился, Катерина Ивановна как бы щадила его и все время проговорила в тот раз с Дмитрием Федоровичем. Alyosha had been silent, but he had seen a great deal very clearly. Алеша молчал, но многое очень хорошо разглядел. He was struck by the imperiousness, proud ease, and self-confidence of the haughty girl. Его поразила властность, гордая развязность, самоуверенность надменной девушки. And all that was certain, Alyosha felt that he was not exaggerating it. И все это было несомненно. Алеша чувствовал, что он не преувеличивает. He thought her great glowing black eyes were very fine, especially with her pale, even rather sallow, longish face. Он нашел, что большие черные горящие глаза ее прекрасны и особенно идут к ее бледному, даже несколько бледно-желтому продолговатому лицу. But in those eyes and in the lines of her exquisite lips there was something with which his brother might well be passionately in love, but which perhaps could not be loved for long. Но в этих глазах, равно как и в очертании прелестных губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить. He expressed this thought almost plainly to Dmitri when, after the visit, his brother besought and insisted that he should not conceal his impressions on seeing his betrothed. Он почти прямо высказал свою мысль Дмитрию, когда тот после визита пристал к нему, умоляя его не утаить, какое он вынес впечатление, повидав его невесту. "You'll be happy with her, but perhaps not tranquilly happy." -Ты будешь с нею счастлив, но, может быть... неспокойно счастлив. "Quite so, brother. Such people remain always the same. They don't yield to fate. - То-то брат, такие такими и остаются, они не смиряются пред судьбой. So you think I shan't love her for ever." Так ты думаешь, что я не буду ее вечно любить? "No; perhaps you will love her for ever. But perhaps you won't always be happy with her." - Нет, может быть, ты будешь ее вечно любить, но, может быть, не будешь с нею всегда счастлив... Alyosha had given his opinion at the time, blushing, and angry with himself for having yielded to his brother's entreaties and put such "foolish" ideas into words. Алеша произнес тогда свое мнение, краснея и досадуя на себя, что, поддавшись просьбам брата, высказал такие "глупые" мысли. For his opinion had struck him as awfully foolish immediately after he had uttered it. Потому что ему самому его мнение показалось ужасно как глупым тотчас же, как он его высказал. He felt ashamed too of having given so confident an opinion about a woman. Да и стыдно стало ему высказывать так властно мнение о женщине. It was with the more amazement that he felt now, at the first glance at Katerina Ivanovna as she ran in to him, that he had perhaps been utterly mistaken. Тем с большим изумлением почувствовал он теперь при первом взгляде на выбежавшую к нему Катерину Ивановну, что, может быть, тогда он очень ошибся. This time her face was beaming with spontaneous good-natured kindliness, and direct warm-hearted sincerity. В этот раз лицо ее сияло неподдельною простодушною добротой, прямою и пылкою искренностью. The "pride and haughtiness," which had struck Alyosha so much before, was only betrayed now in a frank, generous energy and a sort of bright, strong faith in herself. Изо всей прежней "гордости и надменности", столь поразивших тогда Алешу, замечалась теперь лишь одна смелая, благородная энергия и какая-то ясная, могучая вера в себя. Alyosha realised at the first glance, at the first word, that all the tragedy of her position in relation to the man she loved so dearly was no secret to her; that she perhaps already knew everything, positively everything. Алеша понял с первого взгляда на нее, с первых слов, что весь трагизм ее положения относительно столь любимого ею человека для нее вовсе не тайна, что она, может быть, уже знает все, решительно все. And yet, in spite of that, there was such brightness in her face, such faith in the future. И однако же, несмотря на то, было столько света в лице ее, столько веры в будущее. Alyosha felt at once that he had gravely wronged her in his thoughts. Алеша почувствовал себя пред нею вдруг серьезно и умышленно виноватым. He was conquered and captivated immediately. Он был побежден и привлечен сразу. Besides all this, he noticed at her first words that she was in great excitement, an excitement perhaps quite exceptional and almost approaching ecstasy. Кроме всего этого, он заметил с первых же слов ее, что она в каком-то сильном возбуждении, может быть очень в ней необычайном, -возбуждении, похожем почти даже на какой-то восторг. "I was so eager to see you, because I can learn from you the whole truth- from yo