Ланьлинский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлинский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним – Ланьлинский насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

– Нет, завтра у меня дела, – ответил Симэнь. – Пусть лучше послезавтра приходят.

Ин Боцзюэ ушел.

Симэнь велел Дайаню седлать коня, а сам закрыл глаза пылезащитной повязкой.

– Цитун ушел? – спросил он.

– Вернулся, – отвечал Дайань. – Он уж успел за хлыстом сбегать.

Симэнь сел на коня и направился в Кожевенный переулок.

Между тем брат Хань Даого, Хань Второй, по кличке Шулер, проигрался, все с себя спустил и, как на грех, отправился к Ван Шестой с намерением выпить.

– Невестушка, – обратился он к Ван, извлекая из рукава связку колбасок, – раз уж брата нет, не распить ли нам тобой кувшинчик?

Ван было не до деверя. Она ждала Симэня, и старая Фэн уж хлопотала у нее на кухне.

– Не буду я пить, – отказалась она. – Если хочешь, ступай и пей. Тебе никто не мешает. И зачем ты ходишь, когда брат в отъезде? Мало тебе той истории?

Шулер вытаращил глаза, но уходить не собирался.

– А это у тебя откуда, невестушка? – спросил он, заметив под столом кувшин с белой головкой, опоясанный красной наклейкой. – А ну-ка, подогрей. Не одной же тебе наслаждаться!

– Не трогай! – крикнула Ван. – Это от батюшки прислали. Воротится муж, тогда и разопьем.

– Чего его ждать? – не унимался деверь. – Будь оно от самого государя императора, все равно пропущу чарочку.

Он принялся было отбивать сургуч, но тут к нему подбежала Ван, выхватила кувшин и унесла в комнату. А Хань растянулся на полу и никак не мог встать на ноги.

– Потаскуха проклятая! – охваченный гневом, заругался он. – Я тебя по-хорошему навестить зашел. Закуски принес. Одна, думаю, невестка, скучает. Выпьем по чарочке. А ты вон как встречаешь? Повалила и хоть бы хны. Богатого хахаля завела, я не нужен стал, от меня отделаться хочешь? На, ругай, поноси, бей, потаскуха, стертый медяк! Но смотри, лучше мне на глаза не попадайся: занесу кинжал белый, а выдерну – красный станет.

От угрозы Ван Шестая так и вспыхнула. Багровый румянец разлился по всему ее лицу. Она схватила валек и давай им бить деверя, приговаривая:

– Ах ты, негодяй! Чтоб тебе с голоду подохнуть! Нализался и к невестке бушевать? Пощады не жди!

– Потаскуха! – бормотал обозленный Хань, унося ноги от невестки.

Тут-то, у ворот, его и заметил подъехавший верхом Симэнь.

– Кто это? – спросил он.

– Известно кто! – отвечала Ван. – Деверек мой. Знает, что мужа нет, проигрался и пьяный меня позорить приходил. Бывало, ему от мужа доставалось.

Хань Шулер улетучился, как дым.

– Ах, попрошайка! Чтоб ему ни дна ни покрышки! – бранился Симэнь. – Погоди, его у меня в управе научат почтительному обращению.

– Он вам, батюшка, только настроение испортил, – сокрушалась Ван.

– Ты ничего не понимаешь, таким поблажек давать нельзя.

– Вы правы, батюшка. Говорят, добрых обманывают, а милосердных губят.

Она провела гостя в приемную и предложила присаживаться. Симэнь велел Цитуну отвести коня и позвал Дайаня:

– Встань у ворот. А как появится этот стервец, хватай и запирай. Завтра в управу отведем.

– Да он как только вас увидел, его и след простыл, – отвечал слуга.

Симэнь сел. Ван отвесила ему поклон и велела Цзиньэр подать чай.

Служанка вынесла чай с орехами и подала Симэню. Ван велела ей поклониться гостю.

– Да, ничего, хорошая девушка, – заметил Симэнь. – Она тебе вполне подойдет. А где мамаша Фэн? Почему ж не она подает?

– Я ее попросила на кухне распорядиться, – отвечала Ван.

– А вино, которое тебе принес слуга, мне один придворный прислал, – объяснял Симэнь. – Настояно на бамбуке с целебными травами. Крепкая штука! А то я смотрю, здешнее вино тебе не по душе, вот кувшин сюда и отправил.

– Премного вам благодарна, батюшка, – с поклоном отвечала Ван. – Вот именно – не по душе! Да только мириться приходится, когда в таком захолустном переулке живешь. Тут и лавки-то приличной нет, не то что вина. За хорошими винами на Большую улицу идти надо.

– Погоди, приедет муж, поговорим, – успокаивал ее Симэнь. – Может, раскошелюсь, куплю дом на Львиной, туда и переберетесь. И ему до лавки рукой подать, и вся торговля под боком. Во всех отношениях удобно.

– Вот хорошо было бы! – поддержала его Ван. – А то мне и вас прямо жаль становится. Вон в какую даль добираетесь. А сколько тут злых языков! Я, конечно, сплетен не боюсь. Мое поведение безупречно. А вы, батюшка, распоряжайтесь так, как вам удобнее. А самого можно и не дожидаться. Он согласится со всем, что вы скажете.

Пока они разговаривали, в комнате накрыли стол. Ван пригласила Симэня. Он расстегнулся и сел за стол, на котором красовались куры, гуси, рыба, мясо и всевозможные деликатесы и сладости.

Ван наполнила чарки. Они сели рядышком и стали пировать. После нескольких чарок сняли одежды и легли, отдавшись необузданным усладам. Ван постаралась застелить постель помягче и надушила ее благовониями. Симэнь, убедившись, как она искусна в любви, решил показать в этот раз и свои способности и прихватил парчовый узелок. Оттуда он извлек серебряную подпругу, любострастный наконечник, серное кольцо, вываренную в снадобье белую шелковую ленту, подвесной нефритовый браслет, заполняющее пупок притирание и бирманский колокольчик-возбудитель.

Ван легла на подушку и высоко подняла нефритовую ножку… Симэнь протянул ей бирманский колокольчик и велел спрятать в сердцевину лотоса, себе приспособил серебряную подпругу, надел любострастный наконечник, умастил себя притиранием.

– Милый! – заворковала Ван, как только он приступил к делу. – А у тебя ногу не сведет? Возьми подушку и сядь. Я сама… – Немного погодя она продолжала: – Тебе, наверно, неловко? Может, мне ноги привяжешь, будет удобнее?

Симэнь и в самом деле привязал ей ногу к кровати.

Он стал срывать цветы с заднего двора. В наконечнике ему нелегко оказалось добраться до заветного цветка. Ван слегка хмурила брови и терпела. Симэнь играл цветком, и Ван, усевшись ему на колени, помогала ему.

– Не торопись, милый! – шептала она, обернувшись к нему. – Чтобы сорвать цветок с заднего дворика, нужно терпение.

Симэнь стал смотреть за каждым своим движением.

– Ван Шестая! – обратился он к ней по имени. – Дитя мое! Не знаю, как тебе, а мне этот окольный путь уж больно по душе. Я рад, что тебя встретил. До самой смерти не расстанусь.

– Мой милый! – отвечала Ван. – Поиграешь, поиграешь да и надоест тебе. Бросишь меня.

– Ты ж сама, наверно, убедилась, что я не из таких…

За столь милым лепетом они прорезвились так долго, как тянется обычно солидный обед, потом легли, крепко прижавшись друг к дружке.

Да,

Цветы, конечно, все
бальзамов ароматней,
Но с заднего двора
цветок ещё приятней.
Тому свидетельством стихи:
Мой милый, мой кумир
Рвет сзади ветки сливы.
В парадный вход на пир
Пришел с копьем игривым,
Вот в дом опять проник –
Сдержаться нету силы!
Скачу с ним напрямик,
Послушен конь мой льстивый.
Затем галоп сразит
Усталою усладой,
Смяв грим моих ланит,
Испариной прохладной.

Развлекались они вплоть до второй ночной стражи. Тут слуга привел коня, и Симэнь простился с Ван.

На другой день утром Симэнь направил двух стражников в Кожевенный переулок и приказал им привести Ханя Шулера. Его без лишних слов обвинили в воровстве, на пальцы надели тиски и всыпали двадцать палочных ударов, после чего по ногам его стекала кровь. Он пролежал целый месяц, чуть на тот свет не отправился. Впоследствии он трепетал при одном упоминании о связи с Ван Шестой.

Да,

Хоть с благородством, говорят, я вовсе не знаком,
Но кто вести умеет дом, тот и хозяин в нем.

Несколько дней спустя из Восточной столицы вернулись Лайбао и Хань Даого.

– Дворецкий Чжай остался барышней очень доволен, – докладывал хозяину Лайбао. – Просил передать вам сердечную благодарность, а нас оставил погостить. Вот вам, батюшка, его письмо. Он вам коня серой масти в подарок прислал. Приказчику Ханю пятьдесят лянов за дочь отвалил и двадцать лянов дал мне на расходы.

– Щедро вас одарили, – заметил Симэнь и стал читать письмо, пересыпанное благодарностями.

С этих пор и породнились Чжай Цянь с Симэнь Цином, стали величать друг друга сватьями, но не о том речь.

Хань Даого отвесил Симэню земной поклон и направился было домой.

– Хань, – окликнул его Симэнь, – а деньги себе возьми. Это вам за дочь в награду.

– Вы нас, батюшка, и так щедро одарили, – не решаясь взять деньги, отказывался Хань Даого. – Не могу я эти деньги брать. Мало вам было хлопот?

– Бери, говорят тебе, на грех не наводи! – настаивал Симэнь. – Да убери. Знаю, куда потратишь.

Хань отвесил земной поклон и пошел домой. Обрадованная Ван взяла у него вещи и подала воды смыть дорожную пыль.

Начались расспросы.

– Ну, как там дочка? – спрашивала она.

Хань Даого рассказал, как добрался до столицы.