Ланьлинский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлинский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним – Ланьлинский насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

Начались расспросы.

– Ну, как там дочка? – спрашивала она.

Хань Даого рассказал, как добрался до столицы.

– В солидный дом попала наша дочка, – говорил Хань. – Три комнаты ей отвели, двух служанок в услужение дали. Я уж не говорю о нарядах и головных украшениях. На другой день она нанесла визит госпоже хозяйке. Дворецкий Чжай был ею так доволен, что оставил нас погостить. Кормили-поили и нас, и слуг до отвалу. А на прощанье зять дал мне пятьдесят лянов в подарок. Я не хотел брать, а батюшка настоял, чтоб домой отнес.

Хань передал Ван серебро, и та его тотчас же спрятала. У нее будто от сердца отвалило.

– Надо будет завтра же матушку Фэн хоть ляном отблагодарить, – говорила Ван. – Спасибо ей, каждый день со мной время коротала. Ей и батюшка лян дал.

Служанка подала чай.

– А эта барышня откуда взялась? – спросил Хань.

– В служанки купила, – пояснила Ван. – Цзиньэр, поди сюда, поклонись хозяину.

Цзиньэр отвесила земной поклон и удалилась на кухню.

Ван Шестая поведала мужу о своих отношениях с Симэнем.

– После твоего отъезда не раз бывал у меня, – говорила Ван. – Дал четыре ляна. На них и купила служанку. За каждый приход по ляну, а то и по два оставлял. Тут твой братец ко мне было ворвался, думал поживиться, да силы не рассчитал – не на того напоролся. Хозяин его сразу в управу доставил. Здорово ему всыпали – больше носа не показывает. Хозяину к нам ходить неудобно. Обещал мне на Большой улице дом купить.

– Так вот отчего он не взял серебро, – сообразил Хань Даого. – Вот почему не велел тратить.

– Ну конечно! – подтвердила Ван. – Вот уж пятьдесят лянов есть, а там он нам еще немножко добавит и дом подходящий присмотрит. И все своим телом добываю. Он мне и наряды дарил.

– Если придет, когда я в лавке буду, делай вид, будто я ничего не знаю, – поучал жену Хань Даого. – А сама обращайся с ним поласковей. Служи ему как полагается. Куй, говорят, железо, пока горячо.

– Ишь, насильник! – засмеялась Ван. – Хорошо тебе денежки-то загребать, а знал бы, каково они мне достаются. Сколько мук терпеть приходится!

Так они пошутили немного. Потом Ван накормила мужа и, прибрав вещи, они легли спать.

На рассвете Хань Даого зашел в хозяйский дом, взял ключи от лавки и пошел торговать. В тот же день он наградил старую Фэн ляном серебра, но рассказывать обо всем этом подробно нет надобности.

Как-то Симэнь Цин и Ся Лунси вышли из управы вместе.

– Что это вы забросили белого коня? – спросил Ся Лунси, разглядывая стройного, серого в яблоках, скакуна, на которого усаживался Симэнь. – Хорош конь! А как зубы?

– Белого я на отдых поставил, – отвечал Симэнь. – А этого мне столичный сват Чжай Юньфэн в подарок прислал. А ему доставили от военного советника Лю из Сися. Только по четвертому зубу выросло. Хорошо ходит. Но с норовом: то кормушку опрокинет, то стремена порвет. Первое время много в весе терял, теперь лучше ест.

– Такой конь будет хорошо ходить, – заметил Ся. – Только как следует объездить надо. Он не для далеких путешествий. На нем по улицам гарцевать. В здешних краях такой лянов семьдесят-восемьдесят стоит. А у меня с конем что-то неладное стряслось. Пришлось у родных попросить. Без коня как без рук.

– Не огорчайтесь, сударь! – успокаивал его Симэнь. – Есть у меня каурый. Я его вам подарю.

– О, вы так добры, сударь! – подняв сложенные руки, воскликнул Ся. – Я вам заплачу, разумеется.

– К чему расчеты! – отвечал Симэнь. – Я сейчас же велю привести коня.

Они добрались до Западной улицы и разъехались.

Тотчас же по приезде домой Симэнь поручил Дайаню отвести Ся Лунси коня. Тот на радостях наградил Дайаня ляном серебра и попросил передать хозяину письмо.

– Поблагодари хозяина, – наказывал Ся, – и скажи, что я лично выражу ему признательность при встрече в управе.

Прошло два месяца. Стояла середина десятой луны. Ся Лунси припас хризантемовой настойки, позвал певцов и пригласил Симэня, чтобы отблагодарить за коня.

Симэнь пообедал, отдал распоряжения по дому и поехал на пир. Надобно сказать, что Ся Лунси устраивал это угощение специально для Симэня. Прибытие гостя так осчастливило хозяина, что он, едва сдерживая чувства, спустился с крыльца к нему навстречу и проводил в залу, где они обменялись приветствиями.

– К чему же было так беспокоиться, сударь? – заметил Симэнь.

– Мы в этом году сделали хризантемовой настойки, – объяснял Ся, – и я осмелился пригласить вас на досуге, милостивый государь. Больше никого не будет.

После взаимных приветствий они сняли парадные одежды и сели. Один занял почетное место гостя, другой выступал в качестве хозяина. После чаю они сыграли в шашки и продолжили беседу за пиршественным столом, где двое певцов услаждали их слух.

Да,

Вино ароматное пенится, кубки златые так сладки!
И пение цитры, и звон кастаньет на мотив «Куропатки».

Однако оставим Симэнь Цина на пиру у Ся Лунси и расскажем о Пань Цзиньлянь.

Видя, что Симэнь давно ее забыл, заставив одну коротать ночи под расшитым пологом и холодным одеялом, она открыла как-то садовую калитку, зажгла высокий серебряный светильник и, прислонившись к ширме, заиграла на цитре.

Пробили вторую ночную стражу. Цзиньлянь то и дело заставляла Чуньмэй посмотреть, не идет ли он, но кругом не было слышно ни шороха.

Да,

Плачут струны в ночи,
Льется песня без слов,
Сердце-цитра кричит –
Неуютен мой кров.

Цзиньлянь взяла цитру и, положив на колени, едва слышно заиграла «Воды реки», желая развеять тоску, потом было прилегла, не раздеваясь, но ей не спалось. Вот и пришлось

Одетою у ширмы прикорнув,

Тоскливо отойти одной ко сну.

Вдруг послышался звон колокольцев под стрехой, и ей почудилось, что стучат в дверь – идет Симэнь. Она велела Чуньмэй поглядеть.

– Вы ослышались, матушка, – говорила Чуньмэй. – Это ветер переметает снег.

Цзиньлянь запела:

Слышу ветра треск и завыванье,
Снежный пух в окне клубится,
Ночью белою не спится…

Тут замигал светильник. Цзиньлянь хотела было поправить, но Симэнь не появлялся, и у нее пропала охота даже двигаться.

Она продолжала:

Ароматы жечь прошло желанье…
Даже свет поправить в комнате мне лень.
Как три осени подряд, тянулся день,
Ночь – как будто три бессонных лета
Протоскую в полусне полуодета.
Страшно дней грядущих ожиданье,
Ведь несут они одно страданье…
Вновь встают в душе воспоминанья
Причиненных мне тобою тяжких мук,
Бесконечные любви терзанья
Даже в дни былых сплетений жарких рук…
Ночь бездонна, сердцу не забыть его,
Зря моя весна ушла стремительно.
Долго не живет любовь на свете,
Ты к другой ушел, а после – к третьей…
И начало прячется в тумане,
И конец – в бессмысленном обмане.

Между тем в первую, должно быть, ночную стражу от Ся Лунси воротился Симэнь. Было пасмурно, шел снег с дождем и, оседая на одежду, сразу таял. Симэнь подстегнул коня. Слуга бежал впереди, освещая фонарем путь.

Симэнь прошел не в дальние покои, а прямо к Ли Пинъэр. Она стряхнула с него мокрый снег и помогла снять темный бархатный наперсник с изображением льва, белую шелковую куртку наездника, атласную парадную шапку, соболий башлык и отороченные коричневым мехом черные сапоги. Оставшись в широкой шелковой рубашке, Симэнь сел на кровать и спросил:

– Как сын? Уснул?

– Наигрался и недавно уснул, – ответила Пинъэр.

– Тогда не беспокой, пусть спит.

Инчунь подала чай.

– Рановато вернулся, – заметила Пинъэр.

– Я Ся Лунси коня подарил, вот он меня и угощал, – объяснял Симэнь. – Певцов пригласил. Посидели немного, вижу – снег пошел. Вот домой и поспешил.

– Озяб, небось, в такую-то метель? – спрашивала Пинъэр. – Хочешь, велю вина подогреть.

– Да, пусть подогреет виноградного, – согласился Симэнь. – А то у него самодельное пили – хризантемовую настойку. Пьешь и брезгуешь. Ни вкусу, ни аромату. Только пригубил из вежливости.

Инчунь накрыла стол. Были тут блюда с соленой курятиной, яства, фрукты и овощи. Ли Пинъэр подсела сбоку. Под столом им грела ноги небольшая жаровня.

Они пировали, а покинутая Цзиньлянь сидела на кровати в пустой холодной комнате, прижимая к груди свою цитру. Выгоревший светильник едва-едва мерцал. Ей хотелось спать, но она не ложилась, дремала и время от времени содрогалась от холода. Она все еще ждала Симэня. Потом не выдержала: освобождая волосы, сняла головную сетку, опустила наполовину полог и забралась под одеяло.

Да,

В постели холодно и пусто, не хочу
Спать – низко опускаю полога парчу,
Знать не могла я, что меня покинешь ты.
Звать – не зову тебя, и сердца пыл остыл!
Она опять запела:
Тебя, изменник, презираю всей душой!
Лишь гнев живет во мне, любви уж никакой!

Цзиньлянь позвала Чуньмэй: