Ланьлинский насмешник - Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

• Название: Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй
• Автор: Ланьлинский насмешник
• Жанр: Древневосточная литература

Самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая, был написан в XVII веке.

Имя автора не сохранилось, известен только псевдоним – Ланьлинский насмешник. Это первый китайский роман реалистического свойства, считавшийся настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.

В отличие от традиционных романов, где описывались мифологические или исторические события, «Цзинь, Пин, Мэй» рассказывается веселой жизни пройдохи-нувориша в окружении его четырех жен и многочисленных наложниц.

---

– Ведь я тебе говорил: обожди немного, я делом занят, почему ты не послушала? Зачем поспешила взять этого Цзяна? Выйди ты за кого другого, не стал бы злиться, но за этого карлика-рогоносца… Ишь, нашла сокровище! Мало в дом приняла, да еще и денег отпустила, у меня под носом лавку завела. Мою торговлю удушить захотела, да?

– Сейчас поздно раскаиваться, – отвечала Пинъэр. – Только ты как ушел, так больше и не показывался. У меня от тоски стал мешаться рассудок. А сзади, в саду императорского родственника Цяо лисы появились. Они среди ночи в человеческом облике ко мне являлись, мозг из моих костей высасывали, а как пропоет на рассвете петух, так исчезали. Не веришь, тетушку Фэн и горничных спроси. Так меня одолели наваждения, что я была чуть жива. Тут ко мне и пригласили врача Цзяна. Он меня, беспомощную, и обманул. У тебя, говорил, неприятность случилась, ты в столицу отбыл, а у меня больше сил не было. Вот я и решилась. Разве я думала, что он хоть себя целиком заложи, с долгами не расплатится? Потом его избили, властям передали. Я все молчала, терпела. Серебром за него расплатилась, а потом выгнала.

– Говорят, это ты заставляла его подать на меня жалобу, – допрашивал Симэнь. – Свои вещи у меня забрать хотела? Что ж ты теперь ко мне пришла, а?

– Жалобу? На тебя? – удивилась Пинъэр. – Какая чепуха! Никому я этого не говорила. Пусть я заживо сгнию!

– Допустим, и такое было. Только я не боюсь, – уверил ее Симэнь и предупредил: – Я тебе серьезно говорю. У тебя есть серебро, и ты можешь менять одного мужа на другого, но у себя в доме я этого не потерплю. А Чжушаня избили, признаюсь, мои люди. Это я ему ловушку устроил, чтоб он без пристанища побегал. Можно было бы еще чуть-чуть приложить усилия, тогда и тебя к суду притянули бы. И твое бы состояние не оставили в покое.

– Знаю, что это твоих рук дело, – проговорила Пинъэр. – Но пожалей меня, прошу. Если меня разоришь, мне останется только умереть.

– Поди сюда, негодница, – позвал Симэнь, умеряя гнев. – Я вот что хочу тебя спросить: кто ж сильнее, я или этот твой Цзян?

– Ну, куда ему до тебя! – отвечала Пинъэр. – Ты могуч как небо, а он – кирпич. Ты на тридцать третьем ярусе небесном,[329] а он ниже девяносто девятого яруса подземного. А как ты верен долгу и щедр! Ты бьешь в литавры и гонги, ты умен и находчив, одет в креп и парчу. Ты выступаешь, как владыка, восседаешь, как повелитель. Ты вознесся над смертными, вкушаешь каждодневно диковинные яства, которых ему не видать, проживи он и сотню лет. Как можно тебя с ним сравнивать?! Ты для меня – как бальзам целительный. С первой же нашей встречи не проходило ни дня, ни ночи, чтоб я не вспоминала тебя.

Похвалы привели Симэнь Цина в неописуемый восторг. Он отбросил плеть и помог Пинъэр подняться и одеться, а потом заключил ее в объятия.

– Дорогая моя! – обратился он к ней. – Верно ты говоришь. Откуда ему видеть тонкие яства? Где ему обозревать небесные широты?!

Симэнь велел Чуньмэй скорее накрыть стол, поставить вина и закусок.

Да,

На востоке сияет солнце,
а на западе дождь пролился.
Луч любви потерялся в тучах
и внезапно опять пробился.

Если хотите знать, что случилось потом, приходите в другой раз.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ МЭН ЮЙЛОУ УГОЩАЕТ У ЮЭНЯН СИМЭНЬ УЧИНЯЕТ ПОГРОМ В «ПРЕКРАСНОЙ ВЕСНЕ»

Семьдесят лет судьба нам отпустила,

Грешно ж терзаться так душой усталой:

К концу пути презришь ты все, что было,

И прежней роскоши – как не бывало.

Ведь все от Неба, все, что нам дается,

Позор иль слава – только пыль мирская.

Так пусть же сердце радостно смеется,

О седине грядущей забывая.

Так вот Ли Пинъэр удалось нежностью и лестью смягчить сердце Симэня, и он, сменив гнев на милость, помог ей подняться и одеться. Они обнялись, припали друг к дружке, переплелись, как спутанный шелк, а Чуньмэй велели накрывать стол и сходить в задние покои за вином и фруктами.

Цзиньлянь и Юйлоу, желая узнать, что будет, встали у боковой калитки. Так как дверь в спальню Пинъэр была закрыта, а во дворике никого, кроме Чуньмэй, не было, Цзиньлянь подвела Юйлоу к самой двери, и они стали подглядывать в щелку. В спальне горел свет, шла беседа, но расслышать, о чем говорили, было нельзя.

– Нам остается только позавидовать Чуньмэй, – шептала Цзиньлянь. – Эта негодница все слышит.

Чуньмэй постояла немного под окном, а потом подбежала к хозяйке.

– Ну, что там было? – шепотом спросила Цзиньлянь.

– Хозяин велел ей раздеться и стать на колени, – рассказывала горничная, – а она не раздевается. Тогда хозяин со злостью ударил ее плетью.

– Ну, а потом разделась? – перебила Цзиньлянь.

– Испугалась и давай раздеваться. На колени встала. Сейчас хозяин ее вопрошает.

– Пойдем отсюда, сестрица, – проговорила Юйлоу и потянула Цзиньлянь к калитке из опасения, как бы их не заметил Симэнь.

Было это в двадцатых числах восьмой луны. Только что взошел месяц. Они встали в тени и время от времени переговаривались. Цзиньлянь грызла семечки. Обе ожидали вестей от Чуньмэй.

– Сестрица моя дорогая, – обращаясь к Юйлоу, заговорила Цзиньлянь, – как же она сюда рвалась, а! Небось, думала, сладко будет. А не успела нрава проявить, как плети отведала. Нашего самодура пока по шерстке гладишь, он еще ничего, терпеть можно. Только ласки его – всего лишь дешевая приманка. Как ты ни вертись, а ему денежки подавай. Помню, прошлый раз, когда Сюээ, рабское ее отродье, нагородила ему на меня всяких небылиц, так мне никакая моя осмотрительность не помогла. До чего ж он меня изводил! Сколько я перед ним слез пролила! Да ты тут, сестрица, ведь тоже не первый день. Сама его норов знаешь!

Пока они говорили, скрипнула калитка. Из нее вышла Чуньмэй и направилась прямо в задние покои, но ее окликнула стоявшая в тени Цзиньлянь:

– Ты куда, негодница?

Горничная засмеялась и прибавила шаг.

– Поди сюда, плутовка! – снова позвала хозяйка. – Постой, куда это тебя несет?

Чуньмэй остановилась.

– Она так плакала, – рассказывала она, – столько ему наговорила! Хозяин повеселел, обнял ее и велел одеться, а мне приказал стол накрывать. В задние покои за вином послал.

– Вот ведь бесстыдник проклятый! – выслушав горничную, обратилась к Юйлоу Цзиньлянь. – Сперва громом гремел, а потом мелким дождичком покрапал. Бил, буйствовал, а потом хоть бы хны! И можешь себе представить – за вином послал?! Теперь она будет ему чарку наливать? – Цзиньлянь обернулась к горничной: – А ты, негодница, что? Разве у нее своих горничных нет? С чего это ты ей за вином бегаешь, а? Еще не хватало, чтоб узнала Сюээ, рабское отродье. Вот шум подымет! Терпеть ее не могу.

– А я что могу сделать! – оправдывалась Чуньмэй. – Меня хозяин послал.

И горничная пошла, весело смеясь.

– Что это такое?! – возмущалась Цзиньлянь. – Заставишь негодницу работать, так она будто мертвая – еле-еле шевелится. А грязное дело во всех щелях будет разыскивать, с головой влезет. А забегает – откуда только прыть возьмется. Ведь там свои две горничных, за каким же чертом моей за них бегать? Зеленщик со своей корзиной ходит. А эта бездельница? Знай, в чужие дела нос сует.

– Ну а как же! – поддакивала Юйлоу. – Я своей Ланьсян наказываю – то и другое сделай, так она и ухом не ведет. А стоит хозяину с какой-нибудь причудой обратиться, бежит, как угорелая.

Пока они судачили, из задних покоев внезапно появилась Юйсяо.

– Вы еще здесь, сударыня? – обратилась она к Юйлоу. – Я за вами.

– Ой! – вскликнула Юйлоу. – Как ты меня напугала, сукина ты дочь! А хозяйка знает, что ты сюда пошла?

– Свою госпожу я на покой отправила, а сама решила вас проведать. Только что Чуньмэй за вином приходила. Ну, как там хозяин у новой госпожи?

– А ты к ней в спальню ступай, – вмешалась Цзиньлянь, – тогда сама увидишь, как уродина в уборной головой о стенку бьется. Голова у нее, видишь ли, вытянутая, вот она и выравнивает.

Юйсяо опять спросила Юйлоу, и та поведала ей все подробности.

– В самом деле, велел раздеться, на колени встать и пять раз плетью ударил, да? – недоумевала Юйсяо.

– Противилась она, вот хозяин ее и побил, – объяснила Юйлоу.

– Уж лучше бы побили одетую, – заметила Юйсяо. – Как она, бедняжка, такая нежная, холеная, побои-то перенесла?

– Ишь ты, сучья дочь! – засмеялась Юйлоу. – Тебе бы только в плакальщицах ходить.

Показались Чуньмэй и Сяоюй. Чуньмэй принесла вина, а Сяоюй коробку с закусками.

– Поглядите на этих негодниц! – воскликнула Цзиньлянь. – Ишь, выслуживаются. Как мыши снуют. Право слово, мыши! Быстрей несите все ко мне сейчас же! – приказала она. – Пусть за ней свои горничные ухаживают. Вам нечего там делать!

Чуньмэй захихикала, и они с Сяоюй отправились в спальню Пинъэр. Там они расставили все блюда на столе и, передав обязанности Инчунь и Сючунь, вышли к Юйлоу и Цзиньлянь.