Фред Сейберхэген - Разорённые земли

• Название: Разорённые земли
• Автор: Фред Сейберхэген
• Жанр: Фэнтези

Предисловие Роджера Желязны

Фред Саберхаген вовсе не похож на создателя берсеркеров, секретаря графа Дракулы или палача Инки. Однако именно эти образы приходят на ум, когда упоминается его имя, поскольку именно они запоминаются лучше всего. Поэтому я хочу разрушить всякое впечатление о нем, как о современном Лавкрафте, отметив для тех, кто открывает эту книгу, что Фред — сердечный, остроумный, эрудированный человек, у которого есть замечательная жена Джоан, математик, и трое самых хорошо воспитанных детей, каких мне доводилось встречать: Джилл, Эрик и Том. Он любит хорошо поесть и выпить, любит поговорить. Его манера работать, похоже, лучше моей собственной, а своему умению обращаться с фактическими материалами он обязан тем, что одно время писал для «Британской энциклопедии».

Мне понравилось, как пишет Фред, еще до того, как я с ним встретился, а теперь, когда мы стали почти соседями, я с радостью познакомился с ним. Я недавно вернулся из путешествия и в самолете закончил читать его роман «Маска солнца». После этого у меня создалось впечатление, что он ничего не может делать плохо. Этот роман содержал самую интригующую завязку, с какой мне пришлось встретиться за долгое время, планомерно и скрупулезно ведущую к действительно необычным обстоятельствам и сюжету. Совокупность используемых парадоксов является образцом точности и симметрии. (Я вполне мог бы добавить и «красочной образности и выписанности характеров», а также того рода «эрудиции, которая не заслоняет собой, а улучшает произведение».) И я, незадолго до этого прочитавший его «Дело Холмса-Дракулы», был достаточно полон свежих впечатлений, чтобы оценить и контраст и сходство. Меня поразила та явная легкость, с которой в главах (принадлежащих якобы то перу самого автора, то доктора Джона Ватсона), написанных в совершенно индивидуальной манере, воссоздавалось полное ощущение атмосферы викторианской англии без каких-либо отклонений от сюжета. Это произведение сильно отличалось от «Маски солнца», но было написано с таким же мастерством, тщательностью и вниманием к деталям.

Все это я говорю для того, чтобы показать: Фред Саберхаген писатель многосторонний. Но Фреду присуще нечто большее, чем просто техника. Сядьте и прочтите десять страниц из любого его произведения, и вы начнете понимать, что в них заключено множество мыслей. Все взаимосвязано. (Я не считаю, что слово «органично» применимо к литературе. У меня это ассоциируется с книгой, через которую проросли грибы. В книгах Фреда нет грибов, но они составляют единое целое — уберите что-нибудь одно, и вся канва произведения неизбежно распадется на части, потому что он множество раз прошел по этим дорогам и доподлинно знает не только для чего ввел в произведение каждый дом, дерево, черную дыру, берсеркера и идею, но и то, где именно он это сделал.) Такое ясное и полное видение, ощущение, знание мира, который создаешь, всегда казалось мне отличительной чертой выдающегося писателя. Здесь нет ничего от каких бы то ни было поверхностных трюков — уловок, мишуры, стилистической пиротехники — этим-то и отличается запоминающаяся книга от той, что предоставляет развлечение на несколько часов и вскоре забывается.

Я мог бы закончить на этой ноте и не покривил бы душой, объявив, что «Восточная Империя» — это произведение совсем иного рода, что оно доставляет удовольствие и запоминается, после чего удалился бы и предоставил вам прочесть его. Но жизнь коротка, хорошие писатели весьма немногочисленны, и не часто выдается возможность поговорить о них, если только вы не критик или не составитель литературных обзоров (роли, ни одна из которых мне не подходит). К тому же о писательском ремесле и Фреде стоит сказать еще одно.

Раймонд Чандлер однажды заметил, что существуют писатели, пишущие по плану, такие, как, скажем, Агата Кристи, которые делают все в соответствии с замыслом, и есть другие, такие, как он сам, которые и сами заранее не знают, что должно произойти в их произведении, и получают удовольствие, оставляя простор для импровизации и открытий по мере продвижения вперед. Мне самому доводилось писать обоими способами, но я предпочитаю метод Чандлера, поскольку имеется определенное удовольствие в том, чтобы встречаться с неожиданностями в процессе работы. Я посмотрел на Фреда с этой точки зрения, и оказалось, что он тоже принадлежит к школе Чандлера. Если это ничего не говорит вам в плане психологии творчества, то по крайней мере позволяет понять, у каких писателей, вероятно, больше всего почитателей. И это важно. Бывают дни, когда такой писатель клянет свободный поиск, но обретет при этом удивительный душевный покой, и работа редко кажется просто лямкой, которую нужно тянуть. Приятно сознавать, что где-то вне разносторонности Фреда — и даже вне особого метафизического средоточия, при котором происходит тщательное затягивание всех сюжетных линий до полноценного их выражения — там, в укромном месте, где он впервые сводит все воедино, одно за другим, удивляясь и напряженно работая, ему доступна особая радость увязывания жизни с образами. Частица этой радости, я уверен, доходит и до читателя всех хороших произведений такого рода. Я ощущаю ее во всех романах Фреда.

Если требуется дополнительное подтверждение разносторонности Фреда Саберхагена, то вашему вниманию предлагается «Восточная империя». В этом романе, где своеобразно сочетаются его ранний и поздний стили, он создал замечательную смесь сказочной и научной фантастики, активного действия и глубоких размышлений.

Эта книга написана в жанре фантастики. Все персонажи и события в ней являются вымышленными, и любое сходство с реальными людьми или событиями совершено случайно.

Части этого произведения издавались в существенно отличной форме:

«Разоренные земли», 1968;

«Черные горы», 1971;

«Изменяющаяся Земля», 1973;

---

Только одно лицо рядом с Сомом оставалось безучастным. Молоденькая служанка, взобравшись на низкую крышу, глядела на аэростаты и мимо них на битву. Рольф пролетал достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть ее лицо.

Это была его сестра Лиза.

Озеро Жизни

Был звук — непонятный, постоянно нарастающий: нескончаемый стон, так долго звучавший в его странном одиночестве, что Чап не мог себе представить или вспомнить, когда он услышал его; и еще был свет, о котором он ничего не помнил с самого начала, такой яркий, что ему не нужны были глаза, чтобы видеть его, и, несмотря на это, не слишком яркий для глаз.

И еще было прикосновение, давление такой силы, что оно было бы непереносимо, если бы было приложено в какой-либо одной точке или даже в нескольких, однако оно распространялось во всех направлениях, проникая в каждую жилочку, внутри и снаружи, так что все воздействия противоположных сил уравновешивались, и боли не было. Чап существовал, погруженный во все это, словно рыба в море, растворенный, окруженный и поддерживаемый неистощимыми звуком, давлением, светом, вкусом, жаром пламени и холодом льда; уравновешенный до состояния пустоты и дополняющий собой все.

Так он существовал, не помня, как пришел к такому существованию, помня лишь тихое и поющее обещание клинка. Он не просыпался, так как не спал. А затем: я Чап, подумал он. И это способен понять обезглавленный.

Мысль в нем пробудило ощущение того, что кто-то весьма прозаически тянет его за волосы. Он не открыл глаз лишь потому, что они уже были открыты. Он видел свет и мягкие, приятные цвета, льющиеся вниз. Он поднимался вверх, его тащили за волосы до тех пор, пока с медленным торжествующим всплеском он не вернулся обратно в мир воздуха, где все его чувства вновь стали функционировать раздельно.

Он находился в пещере. Он не мог сразу оценить ее размеров, но ему показалось, что она была огромной. Изгиб ее свода был слишком плавным, чтобы быть естественным. Верхнюю часть пещеры заполнял свет, хотя ее закругленные стены и верхний свод тонули в темноте; нижняя ее центральная часть была наполнена светящейся жидкостью, из которой только что подняли Чапа, — озеро, заключающее в себе неиссякаемую энергию. Теперь Чап знал, что он попал туда, куда хотел — к тому, что солдаты называли Озером Жизни.

Словно вставший на задние лапы гигантский медведь, там, до половины погруженное в озеро, стояло какое-то мохнатое существо. Его мех лучился множеством цветов — или, может быть, ни одним, словно состоял из той же субстанции, что и озеро. Чап еще не мог разглядеть лица существа, так как не мог ни поднять, ни повернуть голову. Она, отделенная от шеи и туловища, словно маятник свисала на длинных волосах с огромной кисти существа.

Он мог, однако, двигать глазами. Там, где ниже подбородка должно было находиться тело, была пустота, если не считать падавших капель — не крови, а многоцветных капель из озера. Капли, стекавшие с обрубка его шеи, вне пределов его видимости, под подбородком, звенели и исчезали в светящемся озере, из которого вышли. Чап понимал теперь, что его — его голову — только что окунули в озеро, и этого оказалось достаточно, чтобы воскресить в нем жизнь без малейшего потрясения или боли.

Кисть, державшая его за волосы, теперь развернула его голову-маятник вокруг оси, и он увидел лицо верховного владыки Драффута. Оно было исполнено грубой силы, скорее звериное, чем человеческое, но ласковое и спокойное. И Чап увидел, что в другой руке владыка животных, словно куклу, держал обнаженное и безголовое мужское тело. Подобно ребенку, купающему куклу, он опускал тело вниз, непрерывно погружая его в Озеро Жизни и обмывая в многоцветных водах. С каждым всплеском и движением сияние жидкости усиливалось плавными взрывами красок, волнами света, прокатывающимися по ровному свечению воздуха в пещере.

Верховный владыка Драффут поднял безголовое тело в своей огромной мохнатой руке, очень похожей на человеческую, но гораздо более сильной и прекрасной, и, словно ремесленник, подверг его осмотру. Словно у новорожденного или только что убитого, тело беспорядочно дергалось и корчилось. Чап разглядел старые шрамы — своего рода историю его жизни. Он заметил неровный обрубок шеи, где неумело рубанула Чармиана. Из рассеченных вен, словно кровь, бил эликсир жизни и окрашивался в густую киноварь.

Рука, державшая голову Чапа за волосы, слегка сместилась. Снова опустив глаза, он осознал, что его собственное обезглавленное тело поднесено к его голове. Его руки, словно руки ребенка, в панике вцепились в мех Драффута, как только смогли его ощутить. Свежий обрубок шеи приблизился настолько, что Чап почувствовал, как из него фонтаном бьет кровь. И еще ближе, до тех пор, пока он не почувствовал давление под подбородком…

Его голова не дышала, не ощущала никакой потребности в дыхании; теперь появилось ощущение удушья, но оно не причиняло страданий. Оно прошло, едва только легкие набрали через рот и горло первую порцию прохладного воздуха. Затем с острым покалыванием пришло ощущение своего тела, ощущение того, что его пальцы вцепились в мех, что ноги дергаются в воздухе, ощущение мягкого давления огромной руки на ребра.

Эта рука теперь опустила его вниз, чтобы еще раз с головой погрузить в озеро. Как только Чап оказался под поверхностью, он снова перестал дышать, но не захлебываясь, не чувствуя удушья, а просто потому, что в дыхании не было потребности. Человек, погруженный в прозрачнейшую, чистейшую воду, не стал бы просить о чашке мутного пойла; ощущение было такое, словно его легкие перестали нуждаться в воздухе. Затем двумя руками Чапа подняли вверх, и он оказался перед уродливым, ласковым лицом, которое пристально его разглядывало.

— Я пришел… — закричал Чап прежде, чем понял, что нет никакой необходимости говорить громко. Озеро создавало такое ощущение, будто всю пещеру заполнял шум падающей воды, такой же радостный, какими зловещими были звуки, сопровождавшие демонов, но тем не менее на самом деле даже шепот мог быть здесь услышан.

— Я пришел так быстро, как смог, владыка Драффут, — произнес он более спокойным тоном. — Благодарю, что спас мне жизнь.

— Ты благодаришь меня за ту помощь, которую я должен оказывать. Уже давно никто не благодарил меня за это. — Голос Драффута, глубокий и мощный, вполне подходил гиганту. Его руки повернули Чапа, словно голого ребенка, подвергаемого последнему осмотру няни. Затем Драффут поставил его, все еще покрытого каплями из озера, на выступ, который — теперь Чап разглядел это — шел вокруг всей пещеры. И этот выступ, и огромные стены пещеры, и свод были сделаны из какого-то темного и твердого вещества, такого же, как и сосуд, в котором демон принес ему свое снадобье много дней назад. Уступ только немного поднимался над поверхностью озера. Издалека рассмотреть что-либо в светящемся воздухе пещеры было трудно, но в ее дальнем от Чапа конце уступ, похоже, расширялся подобием берега, где двигались какие-то фигуры — возможно, другие существа, хлопочущие над другими людьми.

Владыка животных произнес:

— Я не могу распоряжаться валькириями, не то я послал бы их за тобой. Если бы я мог выбирать, кому из людей помогать, то прежде всего я выбрал бы тех, которые сражаются против демонов.

Чап открыл рот, чтобы ответить. Но теперь, когда он больше не был погружен в жидкость жизни, на него навалилась огромная слабость, и он смог только привалиться спиной к стене и слабо кивнуть.

— Отдохни, — сказал Драффут. — К тебе скоро вернутся силы. Тогда и поговорим. Я бы проявил милосердие к любому человеку и вылечил его, но не могу… Я послал за тобой потому, что ты первый за долгие годы человек в Черных горах, которого тронули страдания маленького создания. Зверюшка рассказала мне, что ты спас ее от демона.

Какое-то мгновение Чап не мог вспомнить, но потом до него дошло: в пещере с сокровищницей Сома. Но он все еще был слишком слаб и только кивнул.

Он снова попытался разглядеть фигуры, движущиеся в дальнем конце пещеры, но не смог — таким вибрирующим от света и жизни был воздух. Уступ, на котором отдыхал Чап, был матовый и совершенно черный, но обтянутый зыбкой и в то же время яркой, словно солнечный свет, пленкой, светящейся прозрачной кожей, образованной жидкостью озера. Пленка эта не знала покоя. В одной ее точке появилось утолщение; утолщение, которое вздувалось и пульсировало, поднялось и оторвалось, превращаясь в кусочек живой материи, который принялся порхать, словно бабочка. Из какого-то другого места выпрыгнул такой же, может быть, чуть более крупный, кусочек, достаточно большой, чтобы быть птицей; он порхал и сжимался по мере того, как таяли его крылья, но не умирал и не падал, а только приобретал новые крылья какой-то другой, более сложной формы; он летал в поющем, светящемся воздухе вместе с бабочкой, и вот они уже слились воедино, трепеща, как казалось, от нетерпения превратиться во что-то еще более крупное и удивительное; но затем, слившись друг с другом, они с легким всплеском погрузились в светящуюся субстанцию озера, разбрасывая веер искрящихся брызг, которые снова покрыли гладкой пленкой черный материал уступа.