Ант Скаландис - Братья Стругацкие

• Название: Братья Стругацкие
• Автор: Ант Скаландис
• Издательство: ИЗДАТЕЛЬСТВА: «АСТ», «АСТ МОСКВА»
• Жанр: Биографии и Мемуары
• Год: 2008
• ISBN: ISBN: 978-5-17-052684-0 (ООО «Издательство ACT»), ISBN: 978-5-9713-8278-2 (ООО Издательство «ACT МОСКВА»)

Самые знаменитые в литературе братья-соавторы — Аркадий и Борис Стругацкие — не просто фантасты, не просто писатели, даже не просто кумиры миллионов. Кем они были для нас и останутся навсегда? Частью жизни.

Стругацкие — это наше представление о будущем, о мире, о человеке, о том, что правильно и что неправильно, о смысле бытия и бессмысленности смерти. Они — наш камертон, наш путеводитель, наше оружие и наш факел в мрачном лабиринте истории — прошлой и будущей.

Стругацкие — это наши вывернутые наизнанку души. И наша совесть.

Старший, Аркадий Натанович, ушел от нас в 1991 году, младшему исполнилось ныне 75 лет, и он продолжает работать.

Первую большую и подробную биографическую книгу о братьях Стругацких написал известный фантаст и публицист Ант Скаландис.

---

А после семинаров уже более узкой компанией шли, как правило, к Громовой на Большую Грузинскую улицу в дом неподалёку от зоопарка. Метро «Краснопресненская» — две остановки от «Новослободской», а можно было по хорошей погоде и пешком прогуляться под интересный разговор. Тем более что по дороге всё равно надо было зайти в магазин. Впрочем, чаще делали это не по дороге, а специально снаряжали двоих-троих в любимую высотку. Там гастроном хороший. Случалось и Стругацкому бегать, он это любил — руководить подобными закупками в магазине и самолично организовывать стол (в отличие от семейного хождения по магазинам, от которого всегда уставал ужасно, на что и жаловался в дневниках). А на тех сборищах закуска была немудрящей — хлеб, колбаса, — ну а пили, как правило, коньяк, такую моду взяла московская интеллигенция. Разница по цене между коньяком и водкой была тогда несущественной. Конечно, пили и чай, если засиживались до глубокой ночи.

Громова, старшая среди всех (1916 года рождения), знала многих не только писателей, но и художников, музыкантов, артистов. У неё не однажды сиживал Высоцкий и пел под гитару. Но со Стругацкими (БН подтверждает, что был у Громовой) Владимир Семенович как-то разминулся, познакомились они иначе и на несколько лет позже.

Вообще, круг творческой интеллигенции начала 1960-х с одной стороны был весьма узок, все знали всех через второго человека — уж наверняка. Да и мест для встречи было по пальцам пересчитать, а с другой стороны, сообщество легендарных шестидесятников дробилось всё-таки на несколько весьма закрытых компаний, не пересекавшихся никак. Вот и получалось, что люди, которым сам бог велел познакомиться и подружиться, ходили друг мимо друга годами, и многие великие надежды и возможности отодвигались на неопределённое время или вовсе рушились… А может быть, они и не стоили того?

Не станем гадать. Те, кто хотел познакомиться, делали это решительно и прямо. Вот, например, будущий математик с мировым именем Юрий Манин, именно тогда, в 1962-м, взял да и написал письмо АБС на адрес издательства. А писатели взяли да и ответили ему:

«Уважаемый Юрий Иванович!

Было чрезвычайно приятно и лестно получить Ваше письмо. Мы уже наслышаны о новосибирском совещании, и нам было бы, конечно, очень интересно побывать там и потереться среди нынешних истинных владык мира (выделено мною. — А.С.). Правда, мы предвидим определенные препятствия, вроде нежелания начальства отправить нас в такую командировку, но это, к сожалению, от нас почти не зависит…» (76 сентября 1962 г.)

Дальше посетовали на недостаточно серьёзное отношение к таким авторам, как Днепров и Альтов, полагая их самыми близкими к науке, и выразили желание общаться вне зависимости от совещания. Подписи под письмом две, правда, обе их поставил АН, но это не важно — БН, конечно, был в курсе и тоже хотел познакомиться с математиком. Отношение к науке было в то время по-настоящему благоговейным: мол, вы-то нам понятно для чего, а вот мы-то вам — зачем? С совещанием в тот год ничего не вышло, идея была слишком смелой, но и АН, и БН в Новосибирском Академгородке побывали, один — в 1966-м, другой — в 1969-м. А вот с Маниным познакомились сразу, в 1962-м. И многое встало на свои места. Наверняка традиционные научные фантасты вроде Днепрова и Альтова были нужны и интересны учёным, но лично Юра Манин интересовался совсем другой литературой: классической и современной поэзией, бардовской песней, новой экспериментальной прозой, фантастику он любил постольку-поскольку, читал её за компанию со всеми, чтобы быть в курсе. А вот Стругацких выцепил сразу из общего потока, как он признаётся сегодня, ещё по «Стране багровых туч». То есть раньше других своим аналитическим умом он понял, что это — настоящая литература, и стал читать всё, что выходило, а потом не утерпел и решил посмотреть на этих людей вблизи. Они дружили всю жизнь. С АНом — до самой смерти.

Вспоминает Юрий Иванович Манин:

«Несмотря на заметную разницу в возрасте я ощущал, быть может, самонадеянно, что мы были с Аркадием друзьями. Я не могу ни обосновать это чувство, ни подкрепить его свидетельствами. Мы были очень разными, наши жизненные опыты почти не пересекались. Но я чувствовал к Аркадию глубокую симпатию, а его и Бориса размышления о человечестве и его судьбе воспринимал с жадностью, потому что они удовлетворяли какую-то глубокую потребность, которую нельзя было утолить иначе.

В шестидесятые годы я читал довольно много фантастики, но, кроме работ Стругацких, воспринимал её как чистое развлечение. В памяти мало что осталось, кроме смешного этюда Азимова: далёкое будущее, мальчик-вундеркинд, к общему изумлению, открывает нечто немыслимое: он ухитряется умножить шесть на семь с помощью каких-то каракулей на бумажке, тогда как все нормальные люди просто нажимают клавишу на компьютере…

Такие вещи делать было легко. Братья занимались чем-то совсем другим.

(Юрию Манину в 1962 году было двадцать пять лет, и его научная репутация быстро росла. В 1963 году он защитил докторскую диссертацию, два года спустя стал профессором МГУ. А в 1967 году, когда проводил полтора месяца под Парижем, работая в Институте Высших Исследований, узнал о присуждении ему Ленинской премии. — А.С.)

В Москве на мехмате МГУ у меня уже были первые замечательные ученики, я читал лекции и со страстью занимался математикой. Но мой широкий круг общения состоял вовсе не только из математиков: в него входили лингвисты, художники, литературоведы, писатели, психиатры, историки, — все со своими, а не официальными убеждениями.

И вот, вернувшись из Парижа, я вдруг обнаружил, что после премии меня стали считать „своим“ люди из совершенно другой компании. Тут я испугался, осердился и, чтобы не было недоразумений, подписал первое коллективное письмо протеста, попавшееся мне под руку. Это было письмо в поддержку одного из правозащитников, математика и сына поэта Александра Сергеевича Есенина-Вольпина, в очередной раз посаженного в психушку.

Ну а дальше, как обычно: вызов на партком, и я стал невыездным на двадцать лет. Преподавать, к счастью, не запретили, ученики приходили, не пугаясь парткома. Душно было, ну да ничего.

К концу 80-х страна стала меняться, опять можно было ездить, и оказалось, что мне ужасно интересно, как живут люди в разных местах, как они осознают своё общество и его историю, как они проницательны и как они слепы… Словом, мы с женой стали жить не только в Москве, но также в Бостоне, Токио, Париже, Бонне, Чикаго, — и так с тех пор и продолжаем учиться, всему, включая и любимое ремесло, математику».

Почему мы рассказываем об этом человеке? Ну, во-первых, у АБС было совсем не так много общих друзей вообще, а на протяжении стольких лет — и того меньше. Во-вторых, именно Манин был, наверно, самой яркой личностью среди тех учёных, на которых АБС предлагали равняться, именно он стал в той или иной мере прототипом многих учёных в их книгах: Ламондуа («Далёкая Радуга»), Симоне («Отель „У погибшего альпиниста“») и, конечно, Вечеровского («За миллиард пет до конца света»). Правда, сам Юрий Иванович ни в одном из них себя не узнал, но это и не важно — важно, что авторы говорят: Манин помог им создать эти образы, и с этим не поспоришь.

Кстати, другим прообразом учёных в книгах АБС, особенно Вечеровского (по внешним данным — уж точно), был Алексей Вольдемарович Шилейко — ещё один феерический персонаж советской науки — создатель первого отечественного компьютера и самого представления об информации как о физической сущности, а «по совместительству» пасынок Анны Ахматовой, то есть сын одного из её мужей — выдающегося востоковеда, поэта и полиглота Вольдемара Шилейко.

Алексей, наделённый уникальным математическим складом ума, тяготевший к технике с детства, вырос среди людей искусства, а потому всю жизнь был ещё и великим знатоком литературы, музыки, театра, живописи. Так что мимо братьев Стругацких никак он не мог пройти. Познакомился в начале 1960-го, ещё раньше Манина, и тоже стал другом АНа на долгие годы.

Ну а теперь немного о политике.

Помнится, БН убеждал меня, что их творчество развивалось и выстраивалось под влиянием событий, в первую очередь, социально-политических. Да, безусловно. Куда ж от них деться-то в нашей стране? Но думаю, что теперь и читателю ясно, что влияли эти события опосредованно — через обстоятельства, если не лично-семейные, то уж во всяком случае профессиональные: условия, возможности, стимулы для работы, частота и оперативность публикаций.

А ведь год 1962-й был весьма, весьма не простым.

С одной стороны, хрущёвская оттепель набирала силу, подрастали дети, родившиеся после Сталина и имевшие шанс никогда не узнать, не увидеть ничего подобного ушедшим в прошлое ужасам. После исторического выноса вождя из мавзолея 1962-й стал первым годом СОВСЕМ без Сталина. И в то же время, с другой стороны, набирали силу реваншистские настроения, неосталинисты ещё не афишировали себя, но копили злобу и выжидали.