Сергей Сергеев-Ценский - Том 8. Преображение России

• Название: Том 8. Преображение России
• Автор: Сергей Сергеев-Ценский
• Издательство: Правда
• Жанр: Советская классическая проза
• Год: 1967

В восьмой том вошли 1, 2 и 3 части эпопеи «Преображение России» — «Валя», «Обреченные на гибель» и «Преображение человека».

Художник П. Пинкисевич.

http://ruslit.traumlibrary.net

---

— В театре? — удивился Макухин.

— Да… Советую!.. Там сегодня Пустынина играет… Та-ка-я мамочка, — прелесть!.. Там бы, кстати, поговорили… а?

— Нет, в театр мне сегодня не придется… А если вам сейчас некогда, я могу в другой раз зайти…

И встал было, но тут же его усадил Калмыков.

— Вот — на!.. Вы еще к Прику пойдете!.. Противно адвокатской этике упускать клиента из рук… Однако сказать вам должен: дело трудное, дело скверное, дело ясное, как тарелка… для прокурора, а не для нас, грешных… Из ревности, — ясно, заранее обдуманное намерение, — ясно: иначе зачем бы револьвер при себе имел?.. — и в общественном месте, на вокзале, — мог бы еще двух-трех ранить… Называется это — отягчающие вину обстоятельства, — отягчающие все налицо, а где же облегчающие?.. Облегчающие где, я вас спрашиваю?

— Облегчающие?.. Да вот, — ненормальность, например…

— Эка нашел!.. Тоже нашел чем удивить суд!.. Все преступники ненормальны!.. Предлагает заведомо безнадежное дело и думает, что пряник с медом.

Макухин думал не это, он думал: «Бракует!.. Торгуется, точно лошадь покупает, и бракует…»

А Калмыков продолжал, страшно выворачивая губы:

— Вы не родственник, и вы не близкий, вы горем не убиты и вы не женщина, — с вами можно говорить просто: дело — табак!.. Но уж ежели за него взяться, надо его вести, не так ли?.. Будь вы — дама, я бы вас и не принял сейчас… Одна дама, моя знакомая, жила как-то на даче в Парголове, — это под Питером… И все, бывало, трещит: «У нас в Парголове… У нас в Парголове…» — «Неужели, — я ей так сокрушенно, — у вас, мамочка, пар в голове?..» Обиделась!.. А теперь у меня самого… если и не пар в голове, то вроде дыму… Дело — табак, это я, впрочем, и без пара скажу, — однако кто-нибудь вести его должен же?.. Так уж лучше я, чем Прик!.. Уж лучше же я, чем Варгафтик!.. Что они понимают в русской душе?.. Русская душа, — всегда за шеломянем еси!.. Никаких не признает она границ… Поэтому и возня с ней такая адвокатам, прокурорам, присяжным… Уголовная душа!.. Начинает мечтать, — все ясно, как ананас, начинает делать, — все чисто, как каша с маслом; кончает, наконец, — черт ее знает, — уголовщина! Я вашего Дивеева не знаю и не видал, но, однако же, вот додумался же человек, — из револьвера да еще на вокзале!.. Осуществил свое личное право, — и все… Надо бы с ним поговорить… Очень любопытно всегда бывает с преступниками говорить!.. Талантливый это народ!.. А как раненый!.. Да, вы не видали… Пар у меня в голове, пар в голове!.. У какого следователя это дело?.. Вот что надо прежде всего знать.

Как раз этого Макухин не знал.

— Гм… как же вы так! — и вывернул недовольно свои спрутовы присоски Калмыков. — Ну, я узнаю по телефону… Так вот, — на бумажные расходы, и на информацию, на то, на се — оставьте пока рублишек пятьдесят, а там видно будет…

И небрежно налил еще стакан из четвертой уже бутылки, еще раз потер докрасна уши и еще раз бормотнул: «Пар в голове».

Две двадцатипятирублевки нашлись у Макухина, и, не задумываясь, положил он их на стол, усмотрев на нем сухое местечко, не залитое содовой водой.

Но, должно быть, слушали за дверью, но, должно быть, смотрели в щель… Тут же, как только положил на стол свои бумажки Макухин, не вошла, а как-то впорхнула в кабинет гибкая молодая дама, брюнетка, кивнула привставшему Макухину, подошла прямо к столу с бутылками, положила одну руку на бумажки, а другую протянула к шнурку оконной шторы и сказала певуче:

— Надо спустить немного, а то очень светло, и глазам моего мужа вредно…

Немного спустила штору и тут же ушла, — упорхнула в дверь, но своих бумажек на столе уж не заметил Макухин, — и, выдвинув губы сокрушенно, сказал ему тихо Калмыков:

— Как коровка язычком слизнула!.. Но не думайте что-нибудь… Все будет сделано… Соображу и взвешу… Позвоню по телефону… Или, еще лучше, съезжу сам… Русскую душу может понять только русская душа, а не Прик… Это имейте в виду!..

И сам проводил его до входной двери.

От Калмыкова поехал Макухин по своим делам: в банк, получить деньги по чеку, и в городскую управу, тоже с бесспорным счетом. И, возвращаясь обратно в «Бристоль» богаче, чем выходил оттуда сегодня, на тысячу с чем-то рублей, он прикидывал в уме, на сколько он стал сильнее не там, в своих каменоломнях, а тут, как жених Натальи Львовны.

Он привык смотреть на вещи просто, по-деловому, и теперь, думая об Илье, он присчитывал к расходам на адвокатов, на свадьбу, еще и расход на отступное Илье, если он поправится от раны.

В номере Натальи Львовны ждал уже его чай. Сама она с отдохнувшим лицом встретила его оживленно, как своего, и он это радостно отметил. Весело рассказал он о веселом адвокате, а жену его решительно одобрил.

— У такого денег не отбирать, — семейство с голоду пропасть может…

А когда Наталья Львовна горестно покачала головой:

— Ах, Алексей Иваныч, Алексей Иваныч!.. Ну, можно ли было о нем это думать!..

Макухин сказал вдруг горячо и убежденно:

— Мало ли что может с человеком случиться?.. Разве человек так уж всегда в себе волен?.. Алексей Иваныч по-глупому рассудил… Чем он виноват был, хотя бы и Илья этот?

— Как? Не виноват?

— По-моему, ничем ровно…

— Вот как?.. Ну да… Скорее виновата она, покойница…

— А она-то чем?.. Никто, я так думаю, в этих вещах не виноват!.. И даже я так скажу: не было бы вещей подобных, скучная была бы жизнь!

— Вот как?.. Так что если я опять уйду к нему, к Илье, — тихо сказала Наталья Львовна, — это будет как, весело или скучно?

— Для кого как, — так же тихо ответил Макухин. — Для меня, например, скучно!

— Скучно?.. А что же во мне веселого?.. Во мне ведь нет ничего веселого… Я ведь тоже вся раненая, как Илья теперь…

— Бывает… Может быть и веселый человек, а с ним до такой степени скучно, хоть в бутылку лезь!.. А бывает со скучным весело… То есть я не про веселость говорю, а про другое… вообще.

— Хорошо, я поняла… Так вот… Я все-таки не хочу недомолвок… Я должна вам сказать… Илья был моим…

— Мужем, — подсказал Макухин, видя, что она запнулась.

— …Так торжественно не говорят артисты… Но я любила его и сейчас люблю… Люблю! — закончила она быстро.

— Я ведь это вижу… Зачем же разговор лишний?

Голос у Макухина стал глухой, но он улыбался. Улыбка сделала его и проще, и наивнее, и моложе: так спокойны были ровные белые нижние зубы и такие совсем беззлобные загорелись искорки в серых глазах.

— Но вы меня все-таки не бросайте, хорошо?.. Не бросайте!.. Ведь я не знала, что его встречу… и таким встречу… Хорошо?.. Не бросите?..

Она поднялась с места и взяла его за руку, добрая, как девочка.

— Ну вот… Зачем же бросать? — просто ответил он и, дотянувшись неловко, краем губ прикоснулся к ее руке, а она, как третьего дня у себя на даче, поцеловала его в прочный, угловатый, обрезанный по прямой линии лоб.

Глава тринадцатая Брак законный

После отъезда Алексея Иваныча, а следом за ним совсем неожиданно, точно в погоню, и Натальи Львовны с Макухиным Павлик чувствовал себя покинуто, совсем сиротливо. Точно все уехали от него, все уехало, и он обречен Увару, от которого вечный «зюк», то есть стук, и его двум ребятам, очень крикливым.

Жутко даже было в первые дни, однако скоро случилось здесь то, чего он не ждал: таинство брака; и неожиданно пустое событие это имело для него последствием поворот к ясности, смеху и даже здоровью.

Была щемящая сердце тоска, когда уехала с кем-то неизвестным ему, которого называл Увар «наш же брат-рабочий», — она, в котиковой шапочке и с далекими глазами.

— Красивый? — спрашивал о нем, о Макухине, Увара Павлик.

— Конечно, отъелся, слова нет! — загадочно отвечал Увар. — При богатстве отъелся — мудрого ничего нет… И борова кормить если хорошо, — пудов пять сала сымешь… а то и восемь… Кабы у меня не семейство, нешто я сам не мог бы в люди выйти?.. Слободным манером! С деньгами, брат, всякой барышне будешь мил, хорош, а ты без денег попробуй…

И долго он так, этот Увар, — и чтобы не слушать явной для себя какой-то обиды, вышел Павлик на свежий воздух ковылять по пригорку.

Стоял пароход у пристани и гудел, готовясь к отплытию. Пристань вся шевелилась и чернела народом… Какие-то горы ящиков на ней появились, — желтых ящиков и белых мешков… Море кругом было невиданно голубым, и розовые тянулись в дали и в голубизне пропадали нежнейшего рисунка горы. И Павлик долго сидел, созерцая, и уж отошел пароход, дымно трубя и могуче бунтуя винтом воду, а Павлик сидел весь в тоске и томлении, похожем на легкую зубную боль, и часто он отводил глаза от моря и глядел на бросающуюся всплесками в горы белую ленту шоссе, по которому уехала с «нашим братом-рабочим» Наталья Львовна. И необычайно ясно казалось временами ее лицо. Оно было совсем не таким намеренно преувеличенно разудалым, как тогда, на иноходце Гречулевича, оно было жертвенным, робким, обреченным, и откуда-то из очень глубокого-голубого смотрели из-под шапочки надвинутой ее глаза, очень грустные, с огромной болью…