Магомет Мамакаев - Зелимхан

• Название: Зелимхан
• Автор: Магомет Мамакаев
• Издательство: Чечено-Ингушское книжное издательство
• Жанр: Книги
• Год: 1981

Роман чеченского писателя Магомета Амаевича Мамакаева (1910–1973) рассказывает о жизни крестьянской бедноты в предреволюционные годы. Главным героем его является абрек Зелимхан из селения Харачой. В изображении автора Зелимхан – народный мститель и борец против социальной несправедливости.

Но было бы неверно считать, что в роковых бедах Зелимхана и всего чечено-ингушского крестьянства повинна только царская администрация. Ведь уходу Зелимхана в абреки способствовали общинно-родовые отношения, а также местная правящая верхушка.

Несомненно, Зелимхан – личность незаурядная, легендарная. Однако автор несколько поэтизирует его «подвиги», порою совершаемые в порыве религиозного фанатизма или кровной мести.

«При всем героизме абреков, – отмечается в «Очерках истории Чечено-Ингушской АССР» (т. I, с. 218), – их бунтарские действия, часто носившие характер разбоя, террора в отношении отдельных представителей царской власти и ее прислужников, не могли причинить существенного вреда царизму. Абречество не было связано с широким революционным движением масс. Оно было бесперспективно».

Текст приведен по изданию: Мамакаев М.А. Зелимхан: Роман. – Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство. 1981. – 232 с.

Перевод с чеченского Ю. Тимофеева

---

Завтра его солдаты ворвутся в аул. Они убьют первого же встречного крестьянина, который посмеет не так взглянуть на них. Тогда штаб-ротмистр пошлет начальнику области хвалебное донесение об уничтожении им очередного сподвижника абрека Зелимхана. Его будет благодарить сам генерал, пришлет поздравление и наместник. Разве плохо? Нет, это была прекрасная перспектива!

Но как ни старался Кибиров, ему не удавалось напасть на след «государственного преступника», голову которого он обещал положить на стол генерала Шатилова. А время шло. Абрек был по-прежнему недосягаем. Вот уже около двенадцати лет никто не может ни убить, ни взять его в плен. Зелимхан же доставлял хвастливому начальству на Тереке большие неприятности.

Задумав увезти у них из под носа что-нибудь важное, абрек заранее сообщал об этом штаб-ротмистру Кибирову так же, как в свое время Вербицкому, даже называл место и час предварительного сбора своего отряда, но когда Кибиров прибывал туда со своими войсками, оказывалось, что зелимхановцы уже сделали свое дело и скрылись, а главарь их оставил ротмистру записку: «Господин Кибиров, вы опаздываете, мне некогда. Зелимхан».

Много раз дразнил так харачоевец кичливого офицера, оставляя его в дураках. После очередного скандала, появляясь перед своими подчиненными, Кибиров нервно постукивал по сияющему голенищу своего сапога полированным стеком. Это означало, что штаб-ротмистр сильно не в духе.

Не в духе был и наместник в Тифлисе. Очередные реляции о разгроме какого-нибудь горного аула явно не могли скрыть того, что и поимке знаменитого харачоевского абрека власти нисколько не продвинулись вперед. Становилось ясно, что рассчитывать можно только на предательство со стороны тех, кто стоял близко к Зелимхану. Хорошо понимая это, Шатилов однажды вызвал к себе Шахида Борщикова из Шали.

— Нам хорошо известны ваши родственные связи с Зелимханом, знаем мы также, что он общается с вашей семьей — сухо сказал генерал. — Выбирайте одно из двух: высылку в Сибирь или чин русского офицера, восемнадцать тысяч золотом и триста десятин земли.

Не подготовленный к такому разговору, Борщиков растерялся.

— В поимке Зелимхана лучше всех могут помочь властям харачоевские Элсановы, которые преследуют его из кровной мести,— глубокомысленно изрек он после долгого молчания.

— Полно притворяться, господин Борщиков, — перебил его ротмистр Данагуев, приглашенный на эту встречу как знаток зелимхановских дел. Он сидел в коляске, так как после стычки с Дудой на ассиновском мосту у него были парализованы ноги. Желая проявить перед начальством свою осведомленность, Данагуев многозначительно добавил: — У нас есть данные, что за последний год вы встречались с Зелимханом...

Борщиков побледнел, в первый момент у него даже отвисла челюсть, но он быстро взял себя в руки и, сердито поведя глазами, тихо произнес:

— Это неправда.

— Удивляюсь, ваше превосходительство, — обернулся Данагуев к генералу. — Как у этого человека при мне поворачивается язык говорить такое. Ведь я хорошо знаю все их повадки.

— Кому должно быть стыдно? Вы что — уличили меня в связях с Зелимханом? А факты где? — Борщиков постепенно повышал голос, пока не перешел на крик. При этом он угрожающе положил руку на рукоять своего посеребренного кинжала.

— Молчите! Бесстыжий человек! — подпрыгнул Данагуев. упершись руками в края коляски. — Может быть, мне напомнить вам только две ваши ночи?.. Вас давно следовало бы заковать в кандалы и отправить в тюрьму вместе со всеми этими разбойниками!

— Хорошо, что сие не зависит от вас, — съязвил Борщиков, но тут же, холодея, подумал, что начальству, возможно, стало известно о его участии в зелимхановском походе в Кизляр. Он сразу осекся и умолк.

— Я покажу тебе, что от меня зависит, сволочь такая! — кричал Данагуев, потрясая кулаками и дергаясь в своей коляске, как пес на цепи.

— Хватит! — прикрикнул генерал, стукнув кулаком по столу. — Что вы тут базар устроили?

На минуту все умолкли.

— Ваше превосходительство, я не буду ничего говорить при этом человеке, — решительно заявил Борщиков, первым нарушив тишину.

Шатилов с Данагуевым переглянулись. Адъютант помог ротмистру выкатить его коляску. В кабинете остались генерал, Борщиков и поручик Грибов. Он также был прикомандирован к генералу в качестве знатока чеченских дел.

— Господин Борщиков, вам не следовало бы так горячиться, — начал Шатилов. — Ведь о ваших связях с Зелимханом говорит не один Данагуев.

— Простите, господин генерал, но я связан с ним не больше любого другого чеченца.

— Нет, вы связаны с ним больше, чем многие другие, — перебил его генерал. — Вы состоите с ним в родстве, — Шатилов наклонился к своему собеседнику и пристально посмотрел ему в, глаза. — Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли и не ошиблись в выборе. Дело ведь не только в кровной мести. Зелимхан осмелился поднять руку против самодержавия, он вызывает сочувствие всех недовольных в Чечне, крестьянам внушает не платить налоги, не выполнять наказы старшин, истреблять представителей законной власти, — генерал встал и прошелся по кабинету. — Зелимхан — большое зло, — проговорил он веско. — И вы обязаны помочь нам искоренить его. Иначе...

Шатилов вернулся к столу. Борщиков молча сидел напротив него, опустив голову.

— Ну как, договорились? — спросил генерал, барабаня пальцами по столу.

— Один я не в силах решать этот вопрос, господин генерал, — тихо ответил чеченец, и в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Так привлеките к этому делу кого сочтете нужным.

Борщиков медлил. В нем боролись противоречивые чувства: были здесь и опасение, что власти смогут доказать его участие в кизлярском деле, и страх перед позором как неотвратимой расплатой за предательство. Но немалое впечатление произвели на него и богатые посулы за это предательство, исходящие к тому же от весьма ответственного лица. Шатилов видел следы этой внутренней борьбы на лице своего собеседника, но не сомневался в ее исходе.

— Я знаю, что у Зелимхана есть много врагов, надо воспользоваться их услугами, — заметил он как бы между прочим.

— Но эти люди так просто не согласятся, ваше превосходительство, понадобятся еще большие расходы, — сказал наконец Борщиков, решив поторговаться.

— Думаю, господин Борщиков, я предложил вам вполне Достаточно, чтобы склонить к этому других и обеспечить вас, — ответил генерал с ноткой брезгливости. — Итак, подумайте и завтра сообщите мне о своем решении, — он встал с кресла и подошел к окну, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Когда Борщиков скрылся за дверью, Шатилов оглянулся на Грибова, молча стоявшего у стены в течение всего разговора.

— Ну как, господин поручик? — спросил, саркастически улыбаясь, генерал. — Кто же из нас с вами лучше знает психологию горца?

— Это не настоящий горец, ваше превосходительство, — ответил офицер, краснея.

— Годы идут, друг мой, а вы, как я понимаю, не меняетесь, — помощник наместника покровительственно похлопал его по плечу. — Если бы вы были политиком, то ориентировались бы именно на таких людей, как этот субъект, а не на великодушных рыцарей, которые, впрочем, и в средние века на деле были сущими разбойниками!

Довольный этим историческим обобщением генерал весело рассмеялся.

* * *

Шахид Борщиков долго не являлся к генералу Шатилову. Он собрал фамильный совет из самых близких своих людей, чтобы обсудить с ними, как ему быть.

Глава рода Борщиковых — седой благообразный старик в белом бешмете — сидел на широкой тахте, покрытой богатым текинским ковром. На другом ковре по стене было развешано дорогое оружие. Сам Шахид уселся напротив старика. Как положено, мужчины помоложе стояли в дверях. Шахид рассказал об ультиматуме генерала, но ни словом не обмолвился о том, что ему лично обещал Шатилов, если он выдаст Зелимхана.

Старик перестал шептать молитву и, спрятав в карман белого бешмета свои блестящие четки, спросил глуховатым басом:

— Зачем это мы должны отправляться в Сибирь из-за Зелимхана? Кто он нам? Если отвечать за всех рожденных эгиш-батоевскими женщинами, то из нас никого не останется.

— Я и сам так думаю, — задумчиво отозвался Шахид, — но если люди узнают, что мы его выдали...

— Выдавать не надо, — перебил его старик. — Зачем нам пачкаться? Надо сделать так, чтобы мы остались чистыми. — Он умолк и стал медленно поглаживать свою бороду, обдумывая еще что-то. — Надо дать им возможность убить его так, чтобы никто не знал о том, что это сделали мы. Тайно, — добавил он, понизив голос. — Тайная смерть всегда вызывает много кривотолков, и истина тонет в догадках.

* * *

А у генерала Шатилова в тот же день собрался другой совет. По рекомендации того же Данагуева, генерал вызвал к себе представителей чеченского духовенства во главе с веденским кадием Оба-Хаджи.