Владимир Коваленко - Крылья империи

• Название: Крылья империи
• Автор: Владимир Коваленко
• Издательство: Альфа-книга
• Жанр: Героическая фантастика
• Год: 2009
• ISBN: 978-5-9922-0338-7

Тембенчинский Михаил Петрович. Ротмистр лейб-кирасир. Туземный князь из Сибири на службе у государя российского. Крещен в православную веру. А то, что при этом пернат, крылат, из куньих и ближайшим родственником числит барсука, так кого это волнует, если князь толков и всё от него лишь на пользу Отечеству! А перья… А что перья? Подумаешь, эка невидаль! Абиссинцы вон, те и вовсе черны как ночь…

---

По крайней мере так получалось, если верить рассказам свежих переселенцев из Старого Света. Налоги выше звезд, аренда за землю под ногами тоже, шаг вправо-влево — виселица, прыжок на месте — высылка в Америку. И если бы только для босяков. Увы — вполне приличные люди разорялись. Если, конечно, не поставляли виргинскую коноплю флоту его величества. А конопли нужно было много. Французский флот, прежде чем позволил загнать себя в порты, потопил не один корабль. Еще больше пришли в ветхость во время непрерывной блокады чужих побережий, были измяты штормами и мелями Ла-Манша. Целая эскадра случайно попалась под замах русским. О, за князя Тембенчинского многие виргинцы втихую молились своему суровому Богу-ревнителю. Много леса и конопли понадобилось для постройки новой эскадры для Северного моря. Много бедняков высунули макушку из нищеты, и многие землевладельцы пересекли грань состоятельности, а то и богатства.

Однако краткое процветание закончилось, британский флот нес сравнительно безопасную мирную службу, по дорогам колонии шлепали босыми ногами неустроенные рабочие руки. И кто поднялся над нищетой — сорвался обратно, кто стал состоятелен — понес убытки. Кто же стал богат, был вынужден рисковать. Получивший преимущество должен атаковать под угрозой утраты этого преимущества — этот закон стратегии действует и в экономике. Виргинские толстосумы решили атаковать индейцев.

Атаковать — но не в самом прямом, военном смысле. Поселяться на ирокезских землях было запрещено, но торговую лицензию Огайской компании никто не отменял. Потому было решено: форт, некогда основанный братьями Вашингтонами, восстановить. А главное, выяснить, откуда ирокезы берут то прекрасно идущее к дамским шляпкам и платьям и великолепное в плюмажах парадных офицерских треуголок перо. Точнее, какую птицу бьют и где такая водится. После чего, не устраивая постоянного поселения, организовать охотничьи экспедиции.

Красно-белые жар-птицы отряду Вашингтона пока еще не попадались. Зато встречались ирокезы, причем настроенные не говорить, а стрелять. Впрочем, у такого подхода было две стороны. Как бы храбр ни был индейский воин, многие белые знают способы заставить его рассказать все, что он знает. А если пленный не один — то и убедиться, что тот не обманывает. Поэтому полковник Вашингтон точно знал, куда он ведет свой отряд. Хотя, по слухам, ирокезы за последнее время сильно сдали и даже уступили часть земель соседям, его трем сотням стрелков противостояло никак не меньше десяти тысяч воинов.

И тем не менее он быстро вел свой отряд вперед. Потому как десять тысяч — это на территории в три Англии. А ему пока достаточно всего лишь нанести визит. За доказательствами перспективности восстановления форта. Достаточно всего одной птички. Живой или дохлой — какая разница?

Князь Тембенчинский долго втирал в перья какую-то ядовито-зеленую дрянь, выданную перед походом женой. Черно-желтым выйти к лаинцам он опасался. Врать с самого начала, перекрашиваясь под одного из них, считал разрушением всякой надежды на взаимное доверие. Потому и выбрал цвет, в окрасе его вида никогда не встречавшийся. И являющийся тактически полезным. Сама же идея такого камуфляжа пришла ему в голову после одной забавной истории.

Тогда стояли те сверкающие морозные дни, которые так украшают русскую зиму между метелями и оттепелями. Пуховый снег искрил, искупая тусклое мерцание золотых кокард на обтянутых мехом касках. На фоне дозволенных новым уставом офицерских шуб и завернутых в тулупы нижних чинов по-летнему одетые князья Тембенчинские вызывали у прохожих легкую оторопь. Еще несколько лет назад зябко ежащиеся часовые в чулках, ботинках и куцых камзолах казались обычным явлением в самый мороз, а отпиливание отмороженных пальцев — обычной зимней работой полковых врачей. Но теперь Баглир в зеленом мундире имперского фельдмаршала или Виа в белом кителе подполковника Аналитического отдела, даже попрятав руки в собольи муфты, вызывали фурор и сворачивание шей прохожих.

Наконец император лично приказал им перейти на зимнюю форму одежды. И вот теперь, среди снега и льда, Баглир страдал от жары. Даже заломив утепленную каску. Даже распахнув песцовую шубу настежь.

— Летом и то лучше, — ворчал он. — Вот переселюсь от вас к себе на Нижнюю Тунгуску… Там хоть нормальные морозы бывают. А тут — чуть прохладой повеяло, сразу шубу напяливай! Вот плащ по нынешней погоде в самый раз, чтоб ветром не пробивало. А зачем мне две шубы, когда одна — своя?

Рядом растирал уши наследник престола.

— Михаил Петрович, неужели тебе действительно жарко?

— Когда я тебе врал?

— Врать не врал, а вот шутил — было. У меня вот уши дерет.

— А у меня не дерет. Потому что не только под перьями, они под каской. Хуже, чем под Килитбахиром. Там море рядом было. Ветерок. Они у меня потом обливаются.

— Маленькие и стоячие. Помню. Не верил, пока не пощупал. А руки?

— А руки пусть мерзнут. Должно же тепло из организма как-то отводиться. Я бы и язык вывалил — но несолидно получается. Генерал-фельдмаршал, и эдак по-собачьи.

Баглир уже давно согласился прочитать несколько лекций в Морском корпусе перед кадетами и гардемаринами. Везение и умение Полянского под Копенгагеном, хитрость и стойкость Грейга при Тенедосе, гений и героизм Ушакова в Дарданеллах создали ему репутацию непобедимого флотоводца. И чем больше скромности проявлял теперь уже светлейший князь Тембенчинский, выставляя на первый план подчиненных ему адмиралов, чем яростнее британцы кричали о везении, турки — о техническом превосходстве, французы — о мощи заранее приготовленной позиции, тем чаще сравнивали его с великими. Русский де Рёйтер — говорили голландцы. Второй Дориа — восхищались итальянцы. Такая же сволочь, как Сюффрен, заявляли французы. С ним мог бы драться разве Джервис — сокрушались англичане.

Зато дипломатические способности князя после Лондонского конгресса кто только не пинал. Молчала только Османская империя, готовно ухваченная за горло тяжелыми и нежными лапами русского флота. В Лондоне и Париже князя склоняли за неуступчивость, на родине — наоборот. Европейцам желалось от русских капитуляции, русским же вдруг захотелось крестового похода. Кадеты перед выпуском ходили точить шпаги о порог французского посольства. Князь же уступил ровно столько, чтобы мир был хоть сколько-нибудь прочным. И заплатил за это очередной отставкой. Правда, донельзя почетной — с мундиром и пожалованиями. Как получилась эта отставка — знал только он сам и несколько высших лиц государства.

Слухи, разумеется, ползали. Новое задание? Взаправдашняя опала?

Морякам на это было наплевать. Пусть Суворов поворачивается к бывшему начальнику задом, чтобы не здороваться, и, убей его бог, не видит никакого князя. Даже если Тембенчинский и потерпел поражение где-то на лакированном паркете — какое это имеет отношение к славе флотоводца? На море свой счет.

Была и еще одна причина. Именно Морской корпус приютил кирасирский и квартирмейстерский факультеты. И как-то так получилось, что все выпускники оказались мечены новым временем. Директор корпуса Голенищев-Кутузов, за глаза давно получивший имя Начкора, корпус-то, собственно, создал заново. Начал с библиотеки — а там понеслось. Баглир ненавязчиво подталкивал желательные проекты, помог с деньгами на обсерваторию, оборудовал лаборатории, выписал — через Эйлера и Ломоносова — в преподаватели европейских светил. Те отчитывали свои дисциплины — и поспешно уезжали или переводились в какой-нибудь из трех имперских университетов. Трудно читать лекции веселым и доброжелательным, схватывающим все на лету людям, в глазах у которых крушение привычного вам мира.

Баглир выпрыгнул из коляски — да, в столице снег с улиц разгребали, и в сани для дальней поездки приходилось пересаживаться у застав, — взбежал под портик, подпираемый коринфскими колоннами, отбросил, не глядя, шубу и каску назад, в чьи-то готовные руки, мягкой рысцой взбежал по лестнице до первого пролета.

Мазнул невнимательно по громадной картине. Остановился. Сделал три шага назад. Склонил голову набок. Хмыкнул. Недоуменно поднял перья на голове. И его лающий смех залил все здание корпуса.

Наверх он шел, придерживаясь за перила и на каждом шаге похихикивая. Уже перед самой дверью в лекционный зал сдержался, нацепил серьезную мину. И вышел к слушателям внушительный и величественный. Величественным жестом усадил вскочивший навытяжку зал. С удовольствием заметил на многих слушателях орденские кресты степеней из второго десятка. Высший допуск, можно сказать. Тут все были свои. Новенькое зубастое поколение. Все ждут науки побеждать. А вот вам ушат холодной водицы!

— Вы ждете, что я вас буду учить побеждать. Вас тут всех готовят к победам. Учат быть непобедимыми. Это правильно. Но — так поступают везде. Это вбивают в головы англичане, французы, турки. Вот у вас на лестнице портрет. Как бы мой, ха-ха. Не вдаваясь в прочие детали — там, у меня за спиной, костер из кораблей. У этих эскадр были хорошие адмиралы, у этих кораблей были отличные капитаны. Их, как и вас, учили победам. А их жрет камбала. Они сделали все, что смогли. Но погибли без пользы. Потому лишь, что их никто не учил проигрывать.