Александр Арбеков - О, Путник!

• Название: О, Путник!
• Автор: Александр Арбеков
• Жанр: Любовно-фантастические романы

Этот эпический фантастический роман, состоящий из трёх книг, предваряет собой целую серию романов под общим названием «Квинтет. Миры». В неё так же включены романы «Баллада о диване», «Девушка, которая, якобы, не умела любить», «Две ипостаси одной странной жизни» и «Призрак и Леший». Все эти произведения объединены общей идеей, которая заключается в том, что всё вокруг нас, как говорил один умный человек, кажется нам таким, каким оно не является на самом деле. Душа человеческая так же велика и загадочна, как и Космос, а может быть и больше, чем он. Всё в этом мире, вроде бы простом и прозаичном на первый взгляд, скрыто под мистической и загадочной вуалью. Приподними всего лишь её краешек и перед тобою откроются бесконечные и неведомые ранее пространства, полнящиеся тайнами, загадками и гипнотически притягивающие к себе так, что уже невозможно будет не сорвать решительно и бесповоротно вуаль, дабы познать всё скрытое под ней до конца. И так. Настоящий роман, предлагаемый вашему уважаемому вниманию, обо всём. О Земле и о Вселенной. О жестоких и кровавых битвах на тверди и в небе. О стремлении к познанию, о мужестве, о пороках, о трусости, о чести, о долге и совести. Он полон приключений, тайн, необычных поворотов сюжета и, конечно же, он в первую очередь о великой и всепобеждающей любви на фоне грандиозных и невероятных событий. Конец романа очень неожидан. Да, и ещё два момента… Во-первых, автор романа на его страницах неоднократно беседует с Богом в дружеской обстановке. Это несколько необычно, но почему бы и нет? Во-вторых, автор претендует на некоторую философичность своего творения. Прав он или не прав, судить вам.

---

— Боже, что вы несёте!? — застонала ГРАФИНЯ.

— Ну, так это же совсем другое дело! Дружище, мне нравится ваш задор и настрой! — весело произнёс я. — Дерзайте, сударь, творите, не обращайте внимания на ГРАФИНЮ, её скепсис нам не указ! — я слегка хлопнул ПОЭТА по плечу. — Дворянство, я думаю, уже не за горами! Хорошая премия вам обеспечена!

— Сир! — побледнел и затрепетал ПОЭТ.

— Всё, я на это больше смотреть не могу! — заявила ГРАФИНЯ. — Ухожу, к чёртовой матери!

— Сядьте, любезная! — рыкнул я. — Здесь, как, впрочем, и везде, я определяю, кому уходить, а кому оставаться! И не ведите себя, как уличная торговка! Оставьте чёртову мать в покое раз и навсегда! Выбирайте выражения, Ваше Сиятельство! Понятно!?

— Да, Сир, простите, — пролепетала заметно побледневшая девушка.

— То-то, то-то! — мгновенно успокоился я и поднял рюмку. — За любовь, тысячу раз за любовь!

Все с готовностью последовали моему примеру. За столом после этого воцарилась несколько напряжённая тишина. После непродолжительного молчания я попытался разрядить обстановку.

— А в заключение нашего милого вечера, — весело и благодушно произнёс я, обращаясь к ПОЭТУ, — прочтите что-нибудь этакое такое, душе угодное и зубодробительное, нутро переворачивающее. Слабо?

— Ваше Величество, позвольте, я прочитаю одно стихотворение, скажем так, неизвестного автора, которое мне очень нравится? Это стихотворение я давеча совершенно случайно обнаружила в бумагах ПОЭТА, — тихо спросила ГРАФИНЯ.

— Вам сегодня позволено всё, сударыня! — я галантно поцеловал её ручку. — Валяйте, дорогуша!

— Боже мой, Сир, Вы несносны! — вспыхнула девушка.

— Ну, простите меня, старого циника… Что-то я сегодня действительно разбушевался. Молчу, молчу, весь во внимании!

ГРАФИНЯ взяла в руку тонкий высокий бокал с вином и совершенно естественно, без полагающихся в таких случаях и подчас ненужных игр с интонацией, продекламировала:

Ещё не расцвела сирень, но, эти лепестки — апреля дети,
Закончат скоро свой полёт.
Наступит новый день, но будет он не тот, увы, совсем не тот…

Я прикоснусь щекой к шершавой ветке.
Не знаю, как её зовут… Быть может, сакура, возможно, вишня.
Я в этом мире не привык быть лишним,

Но как хочу я слиться с дымом едким,
Идущим в небо от костров,
В которых жгут апрель …

ПОЭТ неожиданно встал, нервно махнул рукой, всхлипнул и вышел из палатки. Я задумчиво наполнил рюмку и залпом осушил её. На душе было как-то необыкновенно светло, покойно и грустно. В голове моей вдруг непроизвольно и внезапно стали рождаться какие-то образы, ассоциации, но были они чрезвычайно расплывчаты и непонятны. Я и не стремился их особенно уловить. Чёрт с ними!

— Ваше Сиятельство, — спросил ШЕВАЛЬЕ. — А что такое сакура?

— Не знаю… Какая, собственно, разница!? — устало вздохнула ГРАФИНЯ. — Сакура, — она и есть сакура… Очевидно, нечто мистическое, метафорическое, абстрактное, ассоциативное. Сакура… Нечто прекрасное и иллюзорное. Не от мира сего…

— Сакура — это несъедобная, декоративная разновидность вишни, очень красиво и чудесно цветёт, объект созерцания и поклонения, особенно в Японии, — задумчиво и меланхолично произнёс я и тут же очень сильно испугался.

Стало тревожно, сердце забухало в груди, пот выступил сначала на лбу, а потом потёк по спине. В моей голове вдруг возникли волшебные и сладкие образы, всплывшие из глубин разрушенной памяти: Фудзи на фоне падающего снега, красные листья, плывущие по Тацута, осенние клёны на Огура, туман над Удзи, горы Ёсино, застланные белым-белым снегом, цветущая сакура на берегу Сиогама…

И ещё, — я абсолютно чётко и реально вспомнил женщину, которая когда-то была со мною, которую я безумно любил, и которая являлась ко мне во снах. Её образ мгновенно выкристаллизовался из ничего и всплыл из мутных холодных глубин моего бедного подсознания на кристально чистую и слегка тёплую поверхность пробуждающегося разума.

Боже мой! Женщина на фоне небесной горы Кагуяма, окутанной лёгкой весенней дымкой! Боже мой, — ИСЭ, потерянная любовь моя! Я долго мечтал вспомнить всё, но когда вспомнил лишь маленькую толику того, что забыл, ужаснулся и проклял мгновение, когда ко мне вернулась память.

ИСЭ, — незатухающая любовь моя, нестерпимая боль моя, вечное моё проклятие, крест мой на века!!!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

На осеннем поле
Затуманила колосья риса
Утренняя дымка.
Где, в какой стороне исчезнет
Тоска, что легла на сердце?

В запой я ушёл сравнительно ненадолго, — всего на три дня. Всего-то! Уединился на яхте, забрался в каюту, запасся каким-то жутким местным пойлом, чтобы почувствовать себя как можно хуже и мутнее. ЗВЕРЯ усадил на палубе, где он пребывал всё это сакральное и мистическое для меня время в своём видимом обличии, чем исключил любую возможность вмешательства внешних сил в мою хандру. Или в депрессию?

Нет, не в депрессию. Ненавижу это дурацкое слово. Депрессия… Несёт от неё за версту тухлятиной и полной обречённостью. А вот хандра — это же совершенно другое дело! Она представляется мне изысканным душевным явлением с очень тонкой и трепетной внутренней структурой: многоплановой, мозаичной, сложно объяснимой и всегда не совсем понятной до конца. Хандра подобна женщине, которая разлюбила и грустит по этому поводу, но предчувствует новую любовь.

Главный признак хандры — это одновременное ощущение внутри себя нескольких, казалось бы противоречивых и несовместимых друг с другом, чувств: тяжести и лёгкости, печали и радости, света и тьмы, надежды и отчаяния. Вот такой конгломерат. Хандра — это странное, непонятное и тягучее томление души, которое до определённой грани, до некоей черты совершенно неопасно, можно, даже сказать, даже полезно, так как несёт в себе определённый позитив.

Это магическое и мистическое томление души наполнено, хотя и печальными, но жизнеутверждающими мыслями и эмоциями. Хандра всегда таит в себе надежду. Хандра очищает, хандра просветляет! А вот переступать ту самую определённую черту крайне опасно, потому что именно за ней, подчас, нас подстерегает депрессия, которая может закончиться, чёрт знает чем, и привести неизвестно к чему!

Хандру, как совокупность сладкой грусти и светлой надежды, можно сравнить с бабьим летом. Листья осыпаются, паутинки невесомо и неохотно куда-то улетают, небо пока ещё вроде бы тёплое и голубое, но мы понимаем, что за всем этим неотвратимо последуют нудные дожди, мерзкая слякоть, муть, серость, холодные снега, крепкий мороз с пронзительными и беспощадными ветрами.

Но, вместе с тем, мы с нежностью вспоминаем ушедшее лето и бережно лелеем мысль о том, что слякоть, холод и снег через не такое уж продолжительное время пройдут, сгинут в никуда, и придёт прекрасная весна, а потом, не менее прекрасное лето! Хандра подобна слоёному пирогу. Тесто представляет собой его здоровую основу — оптимизм, начинка — это пессимизм, причём теста в правильно приготовленном пироге всегда больше. Вот так, гармонично дополняя друг друга, они, тесто и начинка, успешно и на пользу организму съедаются.

Под влиянием хандры было написано столько гениальных стихов и прозаических произведений, сочинено столько великой музыки, а сколько было совершено безумных поступков! Как я уже упомянул, хандра подобна зарождающейся, страстно ожидаемой, но пока ещё несколько отдалённой любви. Пока её достигнешь, приходится и погрустить, и помаяться в раздумьях, и испытать некоторые сомнения. Всё — впереди, а может быть, и нет!? Всё позади, а может быть, и нет!?

А депрессия — это злобное, вечно брюзжащее существо, потерявшее всё, или почти всё, лишившееся надежды и смысла, а потому совершенно безутешное. Она никогда ещё никому ничего позитивного не приносила. Но, впрочем, следует признать, что надежду и смысл можно обрести вновь и при благоприятном развитии событий, следующих за депрессией. За довольно резким спадом душевного настроения чаще всего всё-таки следует подъём. Если ты, конечно, до этого самого подъёма не повесился, не бросился с моста, не отравился или не застрелился…

Что такое, собственно, — депрессия? Мрачное и больное дитя стресса, а он, как известно, крайне необходим организму! Полное освобождение от него означает только одно — смерть. Самое главное — вовремя вылечить указанное дитя, поднять ему настроение! Ну, и тогда всё будет в порядке!

И так, я пил, бродил туда и сюда по тесной каюте, вернее, метался по ней, как АНТР в клетке! Я думал, фантазировал, размышлял, вспоминал что-то и моментально это забывал, сходил с ума, предавался надежде, а затем отчаянью! Я плакал, блевал, погружался в бездны мутного сна. Потом я снова пил, испытывал необычайно сильный подъём духа, надеялся, смеялся, грустил, негодовал, ненавидел, снова блевал и вновь отдавался в безумные объятия тяжёлого сна.